От западных границ - до побережья Крыма

ЛИСОВСКИЙ Казимир Иосифович, 1920 г.р., ветеран ВОВ, награжден: орденами Отечественной войны 1-й (1985) и 2-й (1944 г. за отличие в боях по освобождению г. Севастополь) степеней, Красной Звезды (1944 г за боевое отличие на Перекопе), а также медалями «За отвагу» (1943 г. за бои по освобождению Мелитополя), «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда».

Родился я в Винницкой области в бедной многодетной крестьянской семье. Нас было 5 едоков, а у батька было гектар и восемь соток земли. Мы голодные, холодные ходили. С 27 года я уже помню все, потому что город от нас был 15 километров – Дунаевцы, там был завод сельхозмашин и мы с батьком ездили покупали плуг, бороны, сечкарню…И я отцу помогал. Было мне 7 лет, батько приходит с ярмарки, а у нас соседнее село…кстати, мое село и то – это бывший город. Татары его разрушили и после того, как их выгнали, люди вернулись, и стало село государственное – крепостного права там не знали.

У нас каждая пятница – базар, ярмарка. Туда съезжались со всех концов! Там и картежники и обманщики, и кто хочешь. Поэтому называли нас – Святая Пятница. Все идут, отдых, и заложат (щелкает пальцами по горлу), понимаешь. Как-то батько приходит и приносит в мешке двое поросят рябеньких – одно рыжеватое, другое с черными пятнами. Вот это, сынок, будешь пасти. И я начал быть пастухом свиней. Кормил, растил, выпускаю из хлева, сажусь на одного. А он дорогу уже знает, и мы едем на луг. Когда подошло время варить кутю…

Рождество.

На Рождество. Надо ж было их убивать - готовить кушать, колбаску… Так я так плакал! А когда мне было 8 лет я уже начал пасти коров. Было две коровы у нас. У нас пасли на Подоле…Это поделили Винницкую область в 37 году на Винницкую и Каменец-Подольскую. Я попал в Каменец-Подольскую – сейчас она называется Хмельницкая – я жил в 35 километрах от границы. У нас был идеальный порядок. Все были с паспортами. Даже те, которые болели, лежали в постели, тоже имели паспорт. В село чужой человек пришел – пионеры, так они воспитывались, знали, что надо идти в сельский совет и сказать.

А пограничники изучали людей, которые здесь живут. Ага – наметили, что тот какой-то непонятный, подсылают своего. Приходит бедный, темно, в фуфаечке: «Дядьку, примите на ночь!». Вот это, говорит, иду, уже устал. А хозяин говорит: «Идите в сельский совет, там вас устроят». А тот: «Ой, я так устал, уже не могу!». Приняли его, переспал, темно – ушел. Приезжает машина: «У вас здесь ночевал нарушитель границы, мы его ищем!». Те отказываются, а они «Как нет?» и этого в фуфайке: «Ты здесь ночевал?» Тот: «Здесь». Все. Проходит некоторое время и семью высылают. А в основном высылали на Север в автономную республику Коми.

У нас была лесостепь – всегда бывали урожаи. Даже в 46-м году, когда все погорело на Украине, там был средний урожай. Но его весь забрали.


Казимир Иосифович, Вы какого года рождения?

29 ноября 1920 года. А 29 число, между прочим, считают каким-то интересным…

Вот Вы начали рассказывать. 32-й, 33-й…

Расскажу. Значит, 32-й год. Голод. К нам очень много голодных приходило из Черкасской области, с Умани. Меняли тряпки на продукты и так дальше. Меняли и после этого многие, бедные, под заборами умирали. Мы в 32-м году еще немножко жили – возле границы… Это как агитпункт, понимаете, нет? А после в 33-м году – я уже, например, сидел вот так на солнышке, опухший…безразличный! И еще, что нас спасло – строили МТС, пекарни не было, а рабочим давали по 500, 600 граммов хлеба. Так давали маме два пуда муки – это 32 килограмма – и она пекла хлеб, две выпечки делала. Ну и, конечно, припек там оставался, вот так мама нас спасла…

А сколько вас было детей?

Нас было четверо. Значит так, старшая у меня сестра – умерла в прошлом году – прожила 93 года, Фросина. Дальше, через два года, 20-го – я. Через три года рождается брат мой покойный Антон. Через 7 лет рождается сестра самая младшая – Мария. Сейчас она в Краснодарском крае живет. Вот такая моя семья.

В школу я пошел почти в 9 лет. 3 года я учился в начальной школе. Ну, как я там учился…Вот это пока снег не упал – коров пасу. Упал снег – тогда уже в школу иду. Только снег растаял в марте-месяце – я уже – пастух, а не ученик. И только когда меня перевели в четвертый класс, пришла новая учительница, Наталья Гавриловна Кардаш…Бедная, погибла при эвакуации в Донецке. И этот пацан (показывает на себя) влюбился в Наталью Гавриловну. Любовь… Что она сказала, для меня – закон!

Курил я с семи лет. Потому, что пас свиней, научили меня пастухи – было им лет по 18-20. Сказала мне, что курить нельзя, и целый год, пока был в 4 классе, не курил…

 

А потом, после школы?

Закончил я, значит, 7 классов, и решил…А у меня был друг – один у батька. Холеный, гордый, одетый…А я босой ходил до 18 лет, штаны залатанные. А с ним никто дружить не хотел, потому что называли его «чванька». А я как-то с ним фактически подружился и поддерживал его. И мы решили после семи классов поступать в техникум зоотехнический. Станция Немешаево – это от Киева столько-то километров…Поехали мы сдавать экзамены и поступили. А после нам говорят, что первый семестр не будет стипендии. А если стипендии не будет, кто ж меня кормить будет? Бутько помочь не может, и я говорю: «Нет, я бросаю». Ну и друзья мои Тимофей и Марко тоже бросают. Приезжаем мы домой, и поступаем в среднюю школу.

Была учительница, Софья Максимовна, мужа ее в 37-м арестовали. И вот мы с Марком учимся, я знаю, что мы равные по знаниям, а она его хвалит, а меня, как будто и не замечает. Учителю так нельзя делать ни в коем случае! Обидно! И я запомнил это… Я остался жив после войны, приехал, всех учителей, которые живы остались, обошел, поклонился им, даже один учитель отсидел 10 лет, я и его навестил. А Софью Максимовну не навестил!

И вот, я заканчиваю школу, иду на областные курсы учителей. Закончил эти педагогические курсы (я был старостой группы), и меня приглашают на заочное отделение педтехникума. Это было в 39-м году. Я получаю назначение в свой район учителем в школу. Село небольшое, красивое, школа новая. Строили ее не как школу, а как госпиталь – граница рядом, понимаете? Дали мне второй класс – 33 ученика. Вот я и занимался с ними. В 40-м я заканчиваю педагогический техникум заочно, документы мои в районо и в этом же году меня призывают в армию.


А тогда брали подчистую всех – уже чувствовалось дыхание войны. Призывают меня в Киевский особый округ в Волынскую область в район города Колки. Наш 527-й батальон аэродромной службы готовил аэродром, взлетную площадку и принимал самолеты. То есть, фактически, готовились к войне. И в субботу, 21-го июня, закончилась работа, умываемся, радуемся, что завтра на час больше поспим, вечером кино посмотрим! Вот, посмотрели кино, легли спать. И в 4 часа – взрывы! А спали мы в госпитальной палатке – как домик, и двухярусные нары. Я спал на втором ярусе. Толкает меня товарищ: «Ты слышишь?» Я говорю: «Маневры!»

Только сказал это - подъем, в ружье! Оказывается, наш аэродром…ну мы были от аэродрома примерно километра три, его разбомбили, разбили полностью. Те, которые там службу несли, погибли. Раненые... Это я в первый раз увидел своих людей, друзей в таком состоянии. И тогда наш батальон бросают на прикрытие войск, которые ведут бои впереди, у границы. Потому что, так называемая, пятая колонна…Ну, сейчас это раскрылось – пятая колонна – это бандеровцы, которые убивали наших офицеров, делали наводку на самолеты сигналами, поджигали дома! Вы понимаете? И мы с ними вели борьбу. Сейчас я узнал, что еще ввели войска внутренних дел, а наш батальон бросали им на помощь.

А после начали отступать. Отступали, и я запомнил…есть в Ровенской области город Сарны – красивый, чистенький! Вот там я впервые получил легкую контузию. Взорвался снаряд – артиллерия била, и меня присыпало в моей ячейке. Это первая моя легкая контузия была. После отступали – Коростень, Житомир… Пришли в Житомир - нас бросили в Новоград-Волынский. Мы по пути прошли, а наши уже Новоград-Волынский сдали и отступают. Мы вступили в Житомир – весь горит Житомир и враг выбросил десант впереди. В общем, от Житомира до Киева – 120 километров, и он выбросил десант, то есть, фактически нам путь отступление перерезал.

И помполит нас, солдат, которые уже разбрелись: «За мной!». И мы - в хутор, вишневый садочек и после – в лес. Двигались лесом всю ночь. А наша авиация их за ночь разбомбила. Потом мы пришли в Киев, я Киев защищал. Только в самом Киеве я не вел борьбу, там был полевой аэродром – обслуживали. А после, когда Киев сдали и отступали, ой, забыл город… Только прошли этот город, из полка два батальона прошли, а один остался, идут танки по берегу Днепра, город забыл… Там автомобили строят, в Полтавской области город. Идут оттуда танки, значит, и мы рады такие! Танки наши тридцатьчетверки… Оказывается, немцы форсировали Днепр, пустили наши захваченные танки впереди для прикрытия, колонна танков!

 

И только подошли – раз! Город этот закрыли, мост закрыли, батальон там один остался, а мы пошли вперед…Вот так. А после харьковская операция была неудачная! Это Хрущев виноват, Тимошенко. Я вам уже, как военный даю характеристику. Отступление на Сталинград. Пришли на Дон. Шли через село, а лето, жарко, июль-месяц, зашел к дедушке воды попить. Казак, в форме, лампасы…И спрашивает меня: «Сынок, а ты енто откуда будешь?». Я говорю: «С Украины». «А-а-а, Украину прое*ал, и ко мне на Дон пришел? Вон!» И матом меня, выгнал. Воды не дал.

Люди плакали, когда мы отступали, что мы их оставляли, понимаете? Люди плакали! Но не было чем воевать. Даже винтовок не хватало порой. Не успели подготовиться к войне. Значит, отступали, дошли до Сталинграда - Дон. Сдали этот Дон, форсировали и стали нас гнать до Сталинграда. Немцы после поражения под Москвой в ноябре-декабре собирались взять реванш, сосредоточили миллионную армию. Я только удивляюсь, как наша разведка  плохо работала! Вместо того, чтобы делать все, стать в оборону и крепко стоять, мы в наступление пошли. И разбили нас, понимаете, такая Харьковская операция. А виноват Хрущев и Тимошенко! И мы там пол-миллиона людей оставили!

Сталинград…Я был в Юго-Западном фронте, а был Южный фронт. Значит, когда пришли на Дон, Южный фронт сдает Ростов. Немцы идут на северный Кавказ, а мы через Дон идем на Сталинград. Вот, в Сталинграде шла борьба 200 дней и ночей. Из них 118 – непосредственно в городе. Шла борьба за каждый дом. Очень интересная тактика была применена Чуйковым – молодец! Он (враг) там сильно использовал авиацию. Чтобы этого не было, сделали короче, так называемую, нейтральную полосу. То есть, вот - траншея немцев, и наша, понимаете? Если разрыв большой, их самолеты били по нас. А когда мы ближе подошли, на метров, понимаете, сто, что можно гранату бросать, они авиацию не применяли, потому что они будут бить и нас и своих. Это спасло нас.

 

Казимир Иосифович, под Сталинградом Вы в рукопашную ходили?

Нет-нет, я вам скажу, что рукопашная применялась…я, например, не видел, но знаю, что больше всего боялись немцы рукопашной – штыковая атака. Я этого не видел, у нас не было. Воевали мы пулеметами…Я был солдатом, рядовым, автоматчиком. После я был сержантом – командиром пулеметного расчета. Станковый пулемет. Если помните фильм «Чапаев», Анка-пулеметчица… Вот такой у меня был пулемет. У меня был расчет – восемь человек. Я был командиром. После этого, когда мы подходили к Мелитополю, были так называемые, бои на Молочной. Река Молочная. Взводный был ранен, его убрали и я был и.о. командира взвода. Три пулемета у меня было.

Вошли в Мелитополь. А Мелитополь, говорят, это – ворота в Крым. Мы вели бои в Мелитополе за каждый дом! 24 суток непосредственно в городе. Моя дивизия, 315-я, получила после боев в Мелитополе название Мелитопольской. И когда кончились бои, мы освободили Мелитополь, ко мне подходит комсорг полка Колесниченко Володя, лейтенант. Знать, дела посмотрел, прочитал, что я учитель, а я был комсоргом роты все время, ну, комсомольские поручения выполнял… «Я тебя хочу взять комсоргом батальона». А комсорг батальона – должность уже офицерская. Я говорю: «Володя, я не хочу. Если не убьют, хочу домой вернуться, я учитель…». Короче говоря, он меня сагитировал, я дал согласие, и меня аттестовали на младшего лейтенанта. Я стал комсоргом батальона.


Это - должность старшего лейтенанта, а мне присвоили младшего лейтенанта. Проработал я комсоргом три месяца – ноябрь, декабрь, январь и меня выдвигают комсоргом полка на должность капитана. Я освобождал Крым в звании младшего лейтенанта, а после Севастополя был уже лейтенантом – присвоили мне очередное…там через три месяца присваивали, на фронте, очередные звания, если живой остался. Значит, я уже был лейтенантом, Севастополь освобождал. После этого моя 315-я дивизия закончила полностью освобождение Севастополя и остались от дивизии рожки да ножки. А мы были в составе 2-й гвардейской армии. И нас вывели из боев, дают нам пополнение – крымчан, которые приняли полевые военкоматы, и выводят из 2-й гвардейской армии. 2-я гвардейская едет на запад воевать, к Карпатам, а нас вводят в Отдельную Приморскую армию.

Заметка в газете 315-й Мелитопольской стрелковой дивизии

А задача Приморской армии – прикрытие Черноморского побережья, потому что Румыния еще с нами воевала, и, значит, до ноября месяца я был в обороне. И после этого, когда с Румынией было покончено, мы занимались учебой – готовились, конечно, на запад, но там обошлись без нас. Нашу дивизию туда уже не брали. Я закончил войну в Крыму в ноябре 1944-го, нашел свою зазнобушку…А так за все время я был дважды ранен, дважды контужен, тонул в Дону и на Волге.


Казимир Иосифович, расскажите: перед атакой, как все происходило? Как вас готовили?

Во-первых, прежде чем наступать и прорывать оборону противника, делалась, так называемая, разведка боем. То есть, допустим, из полка пускали один батальон наступать с тем, что, когда они будут нас бить, засечь точки их артиллерийские, пулеметные…Понимаете, мы ведем бой, а наши засекают, чтобы, когда будем наступать, подготовиться и накрыть все артиллерийским огнем. А после этого идем, конечно, в атаку.

А вот не было таких, которые боялись идти, паниковали?

Я вам скажу, деточки, если вам говорят, что смерти не боятся – не верьте! Каждому человеку свойственно бояться смерти. Но человек идет в бой не ради того, чтобы погибать, а ради того, чтобы, конечно, побеждать. Он боится смерти, но благодаря тому, что он дал военную присягу и должен защищать Родину, он выполняет свой долг и идет в бой. А смерти каждый человек боится, таких людей, которые смерти не боятся, нет!

Каждый имеет свою судьбу… Вот, например, у меня пуля пролетела через ухо (показывает шрам). Стоило бы мне повернуться на сантиметр и – в глаз! Я только услыхал, кровь горячая пошла за ворот. А почему? Потому что операция была подготовлена плохо – это при освобождении Донбасса. Шли с песнями, знаете, нет? А немец сопротивлялся сильно в Донбассе! Он применял тактику выжженной земли – факельщики поджигали дома, заводы и так далее.

Шли мы в наступление и, вместо того, чтобы пойти в разведку, мы форсировали речку, а немецкая танковая колонна вышла из села и нас окружила. Начали нас бить из пушек, пулеметов! Страшно! Санитарка наша, девушка – танк переехал: туловище - туда, ноги - сюда. Командир батальона, который завел нас туда, бросился в колодец. Мне пуля пролетела через ухо…

А в Севастополе мы наступали через Макензиевы Горы, вышли на Северную Бухту. Корабли немецкие из бухты вышли, стали на рейде в море и начали бить по нас из артиллерии. Стояли мы возле дома кирпичного одноэтажного – начальник артиллерии - капитан, еще кто-то и я. И когда начала бить артиллерия по этому дому, мы бросились в дом. Капитана убивает насмерть, передо мной товарища тяжело ранило, а мне осколок перерезает на офицерской шинели погон и перерезает рукав. Немного до гимнастерки не дошло. Вот это б левой руки у меня б не было…Судьба!


Я встретил Победу в Балаклаве – город возле Севастополя. У нас были маневры, учились, и вот ночью подходит один товарищ-радист (у нас была радиостанция – повозка накрытая и он узнал из сообщения) и шепотом: «Война кончилась!». А после, когда рассвело, уже сказали официально – Берлин захвачен, война закончена! После Победы стали готовить офицеров, которые останутся в кадровой армии. Я – комсорг полка в звании лейтенант. И меня вызывает замполит подполковник и говорит, что подбирает кадры, которые останутся в армии после войны. И в том числе – твоя кандидатура. А я: «Товарищ подполковник, да не надо мне этого. Вы же знаете, что я после контузии, заикаюсь…Я хочу домой». А он говорит, что врачи сказали – это заикание пройдет: «Вы остаетесь в кадрах». Все.

Сказали, и в октябре месяце меня посылают на учебу в звании лейтенанта на курсы политсостава. Заканчиваю я курсы политсостава (год учился) в Запорожье, там есть уральские казармы, где были эти курсы. Заканчиваю с отличием и меня при распределении отдела кадров - из политуправления из Симферополя приехал полковник - назначают помощником начальника политотдела по комсомолу. Дают нам отпуска - приехал я за шесть лет впервые в отпуск, побыл дома в отпуске – голод, ничего нет… Я пошел на продпункт, забрал свои продукты по аттестату, оставил своим и голодным уехал в Симферополь.

Расскажите нам про эти денежные аттестаты.

Ну, давали паек: хлеб – 750 граммов, 100 грамм крупы, 120 грамм мяса…

Это в каком году?

После войны. А когда я был на курсах, мне давали уже паек училища. Там нас хорошо кормили, давали 20 граммов масла, даже печенье для чая. Я учился с октября 45-го по сентябрь-месяц 46-го. Приехал из отпуска в отдел кадров, а мне говорят, что должность, которая Вам предназначена… там должен товарищ был уйти - его посылали за пределы Крыма, но он отказался. Таким образом, места мне не освободили. И начали меня агитировать в авиацию. А я говорю: «Что вы? Рожденный ползать – летать не может!» - слова Горького.

Так вот, меня весь день мурыжили! Вызывает полковник, я зайду в кабинет – комсоргом авиационного истребительного полка в Качу! А я: «Не поеду! Я – пехота-матушка!»… «Иди, подумай!» - за дверь выставил. Придет время, опять вызывает, и так весь день, понимаете? Он жмет, а я отказываюсь.


Вот такой еще вопрос…Вы были комсоргом… НКВДисты, СМЕРШ работали с Вами?

За нами следили за каждым шагом. Я, например, сколько прослужил, видел только двоих разумных-культурных, потому что там тоже есть люди культурные и разумные. Первый – где я был комсоргом полка, батальонный. Мы с ним даже дружили. Он старший лейтенант был, но как он попал туда в КГБисты: летчик сбитый – летать больше нельзя – переделали. А летчикам доверял Берия и Сталин… В СМЕРШ батальона! Дружили мы - хороший.

Это был один случай, и второй случай, когда служил в Германии в Группе войск. Был у нас СМЕРШ - капитан Дьяченко, украинец, родной! И вот у нас случай получается: наш интендант капитан Антонов сбегает в американскую зону. Предатель! Он часто выпивал и был, видимо, завербован. А он ездил в город, его выпускали – там капуста, там – картопля, знаете? И приходит он к таксисту: «Вези меня в Берлин».

А приказ Чуйкова, который командовал Группой войск, запрещал советским офицерам въезжать в Берлин. И таксист немец его туда привез и только они туда приехали, его – цап! И в комендатуру. Ну, там с другими разбирались, он сидел и попросился в туалет. А мы, русские люди, не бдительные. Отпустили, а там что? Границы ж нету в Берлине. Раз – в зону американскую и все! И выступает по радио, понимаете?

И наш полк начали теребить – изменник Родины! Капитан Антонов… Его семью в Сибирь отправили и начали нас тереть. А мы как раз были в лагерях. Кстати лагерь тот - Кенигсбрюк, где армию Паулюса 6-ю готовили. А там после был летний лагерь нашей 1-й механизированной армии. И началось… Каждый день – вечерняя проверка – командир полка проводит, а на развод утром приходил сам командующий армией. Не дай Бог, офицер не бритый! Он тебя оскорбит, матом накроет, десять раз выгонит со строя и все такое. Ну, он человек тяжелейший был, страшный по натуре, грубиян. Генерал-лейтенант Говоруненко. Он был командующим БТиМВ Средне-Азиатского военного округа. После проверки оценку получили плохую и его сняли с этой должности и послали на армию командующим.


Вот такой грубый человек. Не дай Бог офицера увидел – сразу на гауптвахту! Причем и я туда попал. Шли мы с командиром своим…придраться к любому можно: не так пояс, пряжка не по центру, не так, понимаете, честь отдал…И нас с командиром  - на гауптвахту. Не он, а, конечно, его подчиненные – его сопровождают. А начальник гауптвахты: «Люди добрые! У меня уже здесь мест нет! Хлопцы, вон там у меня ворота тыльные – потихоньку туда идите». И нас отпустили.

Прошло время, я служу в Советском Союзе здесь в Вознесенске. Дали мне путевку в Крым в санаторий в Гурзуф. Живу в палате замечательной, кипарисами любуюсь…Подполковника подселяют ко мне, познакомились – он командир полка танкового. Ну, мы с ним отдыхаем, гуляем, выпиваем и как-то я начал рассказывать ему об этом командующем Говоруненко, а он: «Слушай, у нас в Москве в Академии он был преподаватель – такая дрянь, такой плохой! Он так над нами издевался! Но мы ему в конце, после выпуска, когда столы накрыты были, устроили…». Но я постеснялся спросить, как они его проучили.

Казимир Иосифович, что, по Вашему мнению, спасло Вам жизнь?

Да, спасибо, хороший вопрос и я над ним думал. Во-первых, это мое мнение, добытый опыт в войне. Без опыта ничего не будет!  Вот возьмите опытного солдата, который всю войну прошел и того, которого только призвали – небо и земля. Тот кланяется пуле, которая уже пролетела… а ей уже поздно кланяться, когда ты ее услыхал. Надо знать, когда раньше кланяться. Короче говоря, опыт в войне. А мы отступали с 22 июня! Отступали до Сталинграда. Это было самое тяжелое, страшное время. И вот мы отступали и учились воевать. И уставы поменяли…Было, понимаете, по старому уставу, с Гражданской войны еще: Буденный и Ворошилов с саблями, командир – впереди.

И вот вопрос, где должно быть место командира? И уже новый устав определил: командир должен быть в том месте, чтобы руководить своими подчиненными, посмотреть, как выполняется приказ, кому помочь, кому подсказать, с кого потребовать. Командир взвода, командир роты…командующий фронтом имеет пункт специально для управления войсками. А командующий фронтом – это ж десятки, десятки дивизий!

А второе, видимо, есть и чудеса…Было, никуда не денешься! Присыпало меня – снаряд разорвался в окопе, под Сарнами в Ровенской области, в бою, контузило меня, засыпан был. Если бы меня не откопали мои товарищи, а ушли, меня б не было, так?


При отступлении через Дон, только на переправу ступили – налетают три мессера и попадает бомба точно посередине! Всех, конечно, волной снесло и меня - то же самое. И снесло нас, а три вцепилось: если б один, то выплыл бы и поплыл, а тут, понимаете, три! Я – вверх, а меня колесом вниз. А смерть самая страшная – это в воде. Сознание ж работает полностью, а знаешь, что спасения нет! Поэтому народ правильно говорит – потопающий хватается за соломинку. И вот нас начало крутить, спасибо Богу, прибило к свае, тогда уже мы ее обняли и нас подняли.

Дальше. Я уже приводил пример, как пуля пролетела через ухо (показывает), след есть. Стоило мне было повернуть немножко голову влево – попало бы в глаз. Третий вам привожу пример: на Перекопе в обороне за Турецким валом. Я – комсорг батальона. Я…что комсомольцы любят – это что бы быть с людьми вместе. Понимаете, ценили. И я всегда был с людьми, в штабе не сидел. Прихожу на передовую – стоит пулеметчик ручного пулемета. Я говорю: «А ну…» - в сторону его - и стал. А он меня оттолкнул: «Не надо вам здесь становиться!». И в это время снайпер попадает ему в голову. И что важно, организм человека еще работает, а мозги…Вот, судьба! Это моя должна была быть пуля! Это я вам не преувеличиваю, говорю, как есть.

После освобождения Ворошиловска (г. Коммунарск Луганской области) наш 1328-й полк участвовал в освобождении Дзержинска. В разгар боя мы оказались на открытой местности, и мой пулеметный расчет был разбит прямым попаданием мины. Пять членов расчета погибли, я вторично был легко контужен.

Дальше, я вам уже приводил пример: в Севастополе в Северной бухте при обстреле артиллерии тоже чуть не погиб, осколком перерезало шинель…Случайность? Видно, так Бог керует…


А вот личный счет…Сколько вы лично убили врагов?

Я тоже думал над этим…Это вопрос интересный, и я считаю, вы меня извините, наивный. Ну что, я их считал? Вот тот, кто мной руководил, может быть и видел. Вот в наградном листе, например, при взятии высоты на Перекопе, 9 человек немцев мне записали. Но я же был с отделением. Я не знаю, где они взяли. Вот я, допустим, был пулеметчиком, станковый пулемет системы Максим косит, откуда я знаю, сколько я их там убил? Есть шутка, я вам потом отдельно скажу, не под запись…татара спросили, какая разница между водкой и пулеметом…

Казимир Иосифович, началась война…Первый Вами убитый враг. Как Вы к этому отнеслись?

Когда мы прикрывали наши войска вместе с милицией, пятая колонна…они давали сигналы авиации – лезли на церкви, на соборы. В куполах есть окошко – они давали сигналы убивали офицеров, переодевались в советскую форму и заводили наших солдат…Он сидел на соборе, а мы его пулеметом. Еще был, который вводил в заблуждение наши войска отступающие, немцы его подбросили - Глинский фамилия. Майор инженерных войск, бывший дворянин, который удрал в Гражданскую войну. Немцы ж их использовали…

Изменилось ли Ваше мнение о тех или иных событиях на фронте с высоты послевоенных лет?

Да, есть. Вот чем дальше, деточки, мы идем от дня Победы, тем больше несправедливости пишут. Потому что люди не знают, а пишут. И пользуются неправильной терминологией, безграмотные. Например, читаю я в Парке 1 мая – памятник Танасчишину, командиру корпуса. Там написано – КОМАНДУЮЩИЙ танковым корпусом! А командующие только бывают армией и фронтом…Все остальные – командиры.


Казимир Иосифович, а вот те битвы, в которых Вы принимали участие: Сталинградская битва, другие…Вы согласны с той оценкой, которую дают этим битвам в литературе?

Ту литературу, которую я читал, которая послевоенная, о наших событиях боевых, справедливая. Там все то, что люди пережили. А те, которые пишут уже после Победы и чем дальше, вот сейчас, извращают боевую историю. Поэтому стоит вопрос о защите от извращений истории, которую мы пережили. Когда пришел к власти, так называемый, президент Ющенко, и компания его этих оранжевых, начали извращать историю. Что не Красная Армия освободила Украину, а Бандера и Шухевич. Герой Бандера и Герой Шухевич. Памятники им… Мы даем дотацию из средств трудового народа Донбасса, из центра - туда, потому что у них там промышленность слабенькая, и у них бюджеты слабые. А они на эти деньги ставят, понимаете, памятники…

Например, мне участнику - больно. Они стреляли в спины нам, нашим отцам,  братьям и сестрам. А мы их сейчас величаем Героями. Вот так.

А чем Вы объясняете плохую слаженность родов войск РККА на начальном этапе войны?

Главное из главного – что мы были плохо подготовлены к войне. Нам очень малый срок был отведен для подготовки. Это одно, а второе – главное в бою, это- управление войсками. А чтобы управлять, нужно иметь связь. А у нас были самые примитивные радиостанции, на батареях работали, только батарея кончилась – все! Не было связи, не было управления. Вот Павлов, командующий Западным фронтом, как раз и погорел из-за этого. С первых дней управления не было, и он фактически растерял фронт.

И самое трудное и самое сложное в армии – это совершение марша механизированными войсками. Не пехотой, с карабином и вещевым мешком, а вести, допустим, танковый полк, или танковую дивизию, или танковую армию…Управлять – это не так просто. Нам, когда я служил, приводили пример: в Норвегии батальон совершал марш, прошел 100 километров и в назначенную точку пришло 5 человек. Остальное все потеряли.

А сейчас наша армия имеет мобилки! Взводный имеет, ему передали и…У нас даже в авиации не было радиостанций, вы знали об этом? Вот это наша беда.


Во время боя Вы думали о том, что можете попасть в плен?

Что вы, я плена так боялся! Больше чем смерти! Я вам говорил о смерти – смерти каждый боится. Человек выполняет свой долг и, чем больше ненависти к врагу воспитано в человеке, тем легче побеждать. Я боялся плена, потому что очень много говорили об этом, это было самое страшное.

Приходилось ли Вам воевать рядом с солдатами, которые были в плену?

Нет, не приходилось.

Сталкивались ли Вы в бою с частями СС или власовцами?

Ну с СС конечно – Донбасс фактически держали они. Бои серьезные были. Там были дивизии СС, «Адольф Гитлер»…Ну, а так лично, я не встречался. Эсэсовцы, их брали в плен и так разоблачали – у каждого эсэсовца под мышкой татуировочка была. Какая-то буква, я не помню…

А с власовцами я встречался. При освобождении Донбасса мой пулеметный расчет, которым я командовал, давил огневые точки в зданиях – первые, вторые этажи. Вот там мы захватили власовцев и я лично с власовцем беседовал. Красивый мужчина, крупный, оружие бросил, бедный, знает, что его ждет…Сразу передали его в плен, забрала специальная команда. Что ж, не все, конечно, которые были во власовской армии, добровольно пошли. Они были в плену, спасали свою жизнь.

Вторая моя встреча с власовцами была на Перекопе. За Турецким валом. Только мы Турецкий вал прошли – вал страшнейший, нас остановили в оборону. И с нами рядом было село Щемиловка, а защищали его немцы и власовцы. Расстояние между нашими траншеями было на расстоянии броска гранаты. Они матом на нас гнули, ругали, понимаете?

Там мне довелось взять участие в захвате языка – контрольного пленного. Ночью мы по-пластунски добрались до вражеских траншей в Щемиловке, а там никого – все ушли греться в землянку. Мы применили простой прием – дымоходную трубу, которая выходила из землянки накрыли солдатской рукавицей. Задыхаясь от дыма, один немец вышел посмотреть, что случилось, и мы его взяли в плен. Он оказался ефрейтором, которому командование в новом году обещало отпуск.


А как Вы оцениваете подготовку младшего комсостава РККА на разных этапах войны?

Вы, конечно, имеете в виду сержантов?

Да.

Я вам уже говорил, хорошо их готовили перед войной. Очень были хорошие командиры. Они мне и жизнь спасли. Я вам рассказывал, что когда мы отступали от Житомира на Киев, немец выбросил десант. Нам дорогу закрыли. И вот этот сержант - помполит, нашу группу повел. И мы в хутор, а хутор был связан с лесом, и он всю ночь вел нас через лес.

А потом, в период войны сержантов готовили в тылу. Но, я скажу, их роль, конечно, уже была небольшая в бою…Важно, какой командир попадается. А вообще, конечно, молодцы, деточки…Важно, что во время Сталинградской битвы брали русских людей, даже тех, которым 18-ти не было. Понимаете, они приходили – дети! Потому что не было людей! Территория, вся часть европейская до Волги – оккупирована. Вот, а перед ними нужно преклоняться. Перед 25-м годом. Я им благодарен.

А были такие случаи, когда кто-то из Ваших однополчан попадали под суд военного трибунала?

Не было у меня таких. Там, где я служил – не было. А в соседних частях такие встречались – нарушители, самострелы…А командиров: задачу не выполнил, людей погубил – судили военные трибуналы. Для рядовых и сержантов создавались штрафные роты – отдельная штрафная рота – ОШР. Я в своей жизни с такой штрафной ротой воевал рядом. Не у них, а рядом. Когда мы освобождали город Мелитополь, бои шли за каждый дом, 24 дня непосредственно в городе. И когда мы наступали, с левой стороны была высотка. Только мы прорвемся вперед, а они (немцы) на высоте нас отсекают, бьют – невозможно.

Эту высоту надо было взять. И вот эта ОШР была туда брошена. И вот они идут, а пулемет их скашивает. Скосил. Кто жив остался, скатился, а их опять бросают. Несколько раз – я все своими глазами видел. Несколько раз, но они эту высоту взяли. Это делали штрафники. Смертники, по–другому не назовешь.

Офицеров трибунал судил – был, так называемый, штрафной батальон. С них погоны и знаки различия снимали, и на правах рядового в штрафной батальон.

А были такие штрафники, которые отказывались идти в бой?

Я там ими не командовал, но знаю, что такого быть не могло. В армии так говорят: не знаешь – научим, не хочешь – заставим…А вот командиров, которые были в штрафных батальонах, я видел и знал. Воевал. И вот судьба – капитан, был командиром батальона. И видимо, человек смерть чувствует. Сильно боялся пойти в траншеи, пройтись, посмотреть. Как-то говорит мне: «Комсомол, пошли». Я говорю: «Пошли!». Походим с ним, посмотрим… Через некоторое время пошли в наступление и его сразу убило. Капитан Черской – помню фамилию!


Казимир Иосифович, а что носили с собой в вещмешке?

Я, например, носил пару белья запасного, бритву безопасную, мыло, конечно, не туалетное, и вафлевое полотенце. Вот – все. Носили противогазы…Я скажу вам правду, противогаз не носил. Я его выложил, а сумку взял.

А в карманах?

У меня в карманах… Я взял с собой аттестат зрелости и метрику. Я когда в армию шел, думал, может мне предложат учиться в училище или что-нибудь другое. Ведь надо же предъявить документы, что имею такое-то образование. У нас же в начале войны командный состав – командиры взводов, лейтенанты больше семи классов не имели… А позже появился партбилет. Метрика и аттестат у меня были завернуты в газету, партбилет носил не завернутым у сердца. Как вы понимаете, никаких пленок тогда не было. От тягот солдатской и позже лейтенантской жизни (пот, дождь, и т.д.) документы сильно потерлись, пропали многие буквы, и после войны, а также уже в наше время у меня часто возникали проблемы с нотариусом во время оформления различных документов.

А фотографии носили с собой?

Ничего! Какой там фотографии? Я учился, сделали выпуск. У нас в классе было 20 учащихся. Выпустили, вручили такие длинные аттестаты (показывает на стандартный лист А4) красиво оформленные и все пошли по домам. Ни фотографа не взяли, ни…Я фамилии помню всех, а вот так посмотреть, вспомнить свою юность – нету.

Использовалось трофейное оружие?

Трофейное? Да. Использовали артиллерию, автоматы…Немецкие автоматы – прекрасные! У них автоматы против наших ППШ…как мне до космоса! Пользовались. И танки захватывали, но танки у них слабенькие. Наша тридцатьчетверка! Были КВ – Климент Ворошилов, тяжелые. Но они - неманевренные, их забрали.

Как Вы оцениваете работу медицины?

Высочайшая оценка! Сестрички наши, санитары, которые спасали на поле боя раненых. На поле боя первые слова раненого были «мама» и «сестричка, помоги». И они нас вытягивали с поля боя, если могли поднимать на спину – тянули, а нет – волоком. Вот на Сталинградском фронте, я вам пример приведу: в городе армия Чуйкова и 64-я вели бои за каждый дом. Мы – на окраине, наша цель была идти в наступление, чтобы отвлечь их армию, чтобы они не попали в город.

Соберемся с силами, нажмем – они убегают, а мы их бьем. После – они нас бьют, а мы убегаем…И вот был ранен товарищ, с которым я служил вместе. А я служил с ним с первого дня. Тяжело ранен. И вот я и Надя Рожкова, сибирячка, его волоком вытащили с поля боя. Вытащили и после этого ничего о нем не знали. А он, когда мы вместе служили, знал адрес моих родителей. После я узнал, что он попал в Новосибирск, там его лечили, вылечили и когда мы уже освобождали Украину, правительство готовило – за фронтом шли: обком партии, райисполком… И он шел за фронтом – заведующим сельхозотделом обкома партии. И дошел до второго секретаря обкома партии. Из жизни ушел рано, было ему 62 года.


Что Вы можете сказать о работе политруков и пропагандистов?

Ну, я сам политработник…Это была большая сила! Когда были комиссары, они с командиром были на равных правах. Если это были разумные люди – они находили общий язык, делали общее дело. То есть, готовили армию для защиты Родины. А когда Сталин отменил комиссаров и ввел заместителей командиров по политчасти, у замполитов появились совсем другие обязанности – они работали над тем, чтобы обеспечить выполнение приказа командира. И воспитать солдата патриотом, который идет в бой, воспитать ненависть к врагу.

Помню в Сталинграде, накануне очередной 25-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции мы все участники Сталинградской битвы подписывали письмо-клятву товарищу Сталину: «Умрем, но Сталинград не сдадим! Будем стоять насмерть!».

Погибших однополчан, сослуживцев помните?

Конечно, помню. Своих солдат, рядовых помню и сержантов, офицеров. Сейчас, конечно, у меня памяти уже нет.

А из самых близких друзей все остались живы? Были такие?

Конечно были. Причем, мы с ним расстались на Сталинградском фронте. Он попал в другую часть и только после войны я узнал, что он живой остался.

Встречались с ним?

Встречались-целовались! Этот человек – самый верный друг, который со мной делился всем. Это настоящая дружба была не ради там, знаете…

А как у него сложилась жизнь после войны?

Мы с ним, значит, разошлись. Он тоже был на Сталинградском фронте. Ему тоже присвоили звание офицера, и он был командиром взвода, после – командиром роты автоматчиков. Живой остался. Ранен дважды.

Казимир Иосифович, в этом году 70-летие Сталинградской битвы. Вы не ездили, не приглашали Вас?

Нет, меня не приглашали. Я читал постановления нашего Президента, но пока нет. Я скажу вам правду. Чем дальше мы идем от дня Победы, никто, ни школы, ни другие организации, уже не приглашают. Стало быть, это дело никому не нужное.


Надеемся, что это не так, Казимир Иосифович. А какое Ваше самое яркое воспоминание о войне?

Самое яркое воспоминание, как я отступал с самого первого дня войны и остался живой. Это был самый тяжелый период, понятно? Во-первых, не знаешь, как тебя будут друзья поддерживать в бою. Если ты будешь ранен, спасут или оставят? Будет ли паника или боец будет храбро выполнять приказы? Понимаете? Это самое страшное. Человек не уверен. Дальше: и материально, и морально все очень трудно. Мы шли, и моральный дух у нас был невысокий, потому что человек не знал своей жизни впереди. И в плен мог попасть, и ранен мог быть тяжело и оставить могли…

А когда уже наступали, конечно, смерти тоже в глаза смотрели, но я знал, что если буду ранен, меня подберут, вовремя окажут медицинскую помощь, спасут, отвезут в госпиталь…

А как Вы оцениваете снабжение частей продовольствием на разных этапах: в наступлении, в обороне, в тылу?

Ну, конечно, если мы отступали первые месяцы войны, мы бросали очень много складов наших и, соответственно, были голодные и холодные. Если взять, например, Сталинград, бывало так, что сутками и куска хлеба не видели. На Сталинградском фронте, мне вспоминается, железная дорога была оторвана и фактически подвозка шла на колесах – машинами. Конечно, раньше подвезут снаряды и патроны, после продовольствие. Однажды нам привезли манную крупу. И этот суп манный - утром, манная каша – розмазня в две ложки -  на обед. А мясо давали верблюжье с жилами, как мой палец! Я до того наелся той манки, что до сих пор на нее смотреть не могу.

А когда уже наступали, конечно, совсем было по-другому. Был приказ Сталина – вводили специальные отделения полевые, они даже собирали растения, которые можно в пищу использовать…конский щавель, чай. Получали мы консервы американские – на борщик резали кубики. Прекрасная консерва!


Как налаживалась мирная жизнь?

Кончилась война. Я был комсоргом полка, лейтенантом. Начали готовить кадры для послевоенной армии. Оставили меня в армии и послали на учебу. В 1946 году был страшный голод – я получал паек училища. А в сентябре я 46-го закончил учебу и женился. Засуха была, нищета и бедность. И это мы с женой моей Клавдией Семеновной жили на моем солдатском пайке. Не доедали. Прихожу со службы, сидит моя беременная Клавдия Семеновна и плачет голодная. Я терплю, говорю, иди, сосед работает на пекарне, и порой там делали кукурузную опару. Он приносил ее домой, а мы покупали. Пошла моя Клавдия Семеновна, а это уже было в январе 47-го, а его жена говорит, что, он как пошел рано и еще не приходил.

Пришел он, но так ничего не принес. Так и легли мы спать голодными, жена плачет. И только когда она была на шестом или седьмом месяце беременности, ей дали карточку на 400 граммов хлеба. Родился мой первый сын – 3 килограмма 650 граммов! Замечательный, здоровый – назвал я его Геннадием, потому что я, когда учился, дружил с Шолоховым Геной. И когда моему первому сыну было полтора года, он заболел дизентерией. Отдали в больницу, а там лечили голодом, у него появилась диспепсия голодная и он у матери на руках умер. Так что, первого сына я потерял. Такая судьба моя, чтоб вы знали.

Спасибо Вам.


(Запись сделана 31 марта и 3 апреля 2013 года).