Молодость военная моя...

КИСИЛЮК Дмитрий Иванович, 30.01.1922 г.р.

Участник Сталинградской битвы. Награжден орденами Славы ІІ и ІІІ степени, Отечественной войны І степени, медалями «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией» и др.


Садитесь поудобнее, Дмитрий Иванович. Можно начинать.

Ну, фамилия, имя, отчество у меня – КИСИЛЮК Дмитрий Иванович. 30 января 1922 года рождения. Родился я в городе Вознесенске, живу здесь все время, и в Вознесенске все мои родственники. Близкие и не близкие. Нас было много. Отец, участник Гражданской войны, родился в 1895-м, мама в 1900-м. Отца, который не знал даже слова «школа», в армии кто-то научил азбуке и я помню, как он дома меня учил буквам. А мама за один учебный год окончила 3 класса! Такая она была разумная…Умела читать и писать.

Мой дед служил в армии более 25 лет! Когда демобилизовался, а он житель теперешней Таборовки (пригород Вознесенска), которая раньше была Лагерями 2 и 3, ему наделили земельный участок в степи (теперь это с. Солдатское). Дед в Таборовке женился и решил переехать жить на свой участок земли, где в балке вручную выкопал себе землянку. Село потому так и стало называться – Солдатское, потому что моему деду Кисилюку дали здесь землю. Эту землянку я и сейчас хорошо помню! Было одно окно небольшое, ну, и если можно так назвать, было две комнаты. Большая – «зал». В этом «зале» стоял длинный, на всю комнату, стол. Семья была большая – семь человек: три мальчика и четыре девочки! Мой дед умер, когда моему отцу было 3 годика. Бабушка осталась одна с семью детьми и вышла замуж за натягайловского, Жучинского. И родила еще 7 человек! Умер Жучинский, и она еще раз вышла замуж, за Заволоку – он городской был. И жили они все в этой землянке!

А Ваш дед, которому дали этот надел земли, не состоял в казачестве?

Нет, я не знаю…Моя мать родила семерых человек, все – хлопцы. Трое умерли, и я, который был ранее средним братом, стал старшим… Мама рассказывала, что все родственники жили вместе, помогали друг другу…

Дмитрий Иванович, ваша семья держала большое хозяйство?

Ну, у каждого было хозяйство. Тогда же еще не было колхозов. Когда была коллективизация, мой дед по маме, значит, не хотел идти в колхоз, и большинство людей тоже не хотели идти в колхозы. Потому что надо было сдать туда все, что было – зерно, продукты, вещи и т.д. У деда было две лошади и две коровы – он кулак! Забрали у него все. Абсолютно все! Я свидетель: мы с братом Гришей были у деда и сидели на печи. И пришли к ним, наверное, уже в десятый раз, уполномоченные. Что у вас еще есть? А приходили кто? Соседи, родственники, кумовья…Они уже вступили в колхоз, а дед нет. И они постоянно приходили, забирали, забирали, облагали налогом… И в этот раз пришли, посмотрели, а уже ничего нигде нет. Ничего абсолютно! Как они питались, я не представляю.

Тех, кто не хотел идти в колхозы – раскулачивали. Забирали все! Те, кто трудился, имел свою лошадь и другие вещи, считались кулаками. У нас была одна лошадь. Мне она казалась такая огромная! Норовистая была. Отец, который ее сам подковывал, бил всегда. И одна корова была. Уже считались богатыми!

Вот, я не помню, в каком это было году, была сильная метель! Снега намело столько, что на поверхности торчали только дымоходы! И мы проделали тоннель к колодцу, в котором вода была очень соленая, и так ходили по воду! Так вот, в это время мама в городе купила стол, обыкновенный деревянный, не крашенный. И сказала отцу, чтоб он этот стол спрятал во дворе глубоко в снегу. Вот так мы спасали свое имущество от раскулачивания.


Дмитрий Иванович, скажите, в 32-м, в 33-м голод был?

Голод был. Ну вот, в нескольких словах за этот голодомор... Лично я считаю, что голодомора не было. Но как мама говорила, голодовка была в 1922 году и в 32-м снова, но уже сильнее. А отчего голодовка? Действительно, был неурожай в двух предыдущих годах. Но мать говорила, что не это было причиной. А причиной было то, что образовывались колхозы и зажиточные люди, работающие люди, все должны были отдавать. Все продукты, все вещи в колхозы! Мой отец работал грузчиком в Вознесенске на угольном складе, разгружал вагоны с углем. Из механизмов – только лопата! Работали по 12 часов в сутки. Приходило, значит, несколько вагонов - уголь сначала выгружали на грунт, а оттуда грузили в специальные вагонетки и катили к специальной эстакаде. Так вот, отец на работе получал зарплату и железнодорожный паек. Поэтому мы, можно сказать, жили хорошо. Но все равно мой брат Гриша начал пухнуть и ему дома увеличили питание. А варила мама, я помню, борщ с ботвы буряка, запекала жмых подсолнечника – макуху, и мы это кушали. До сих пор помню запах этого жмыха. Какой он был вкусный! Так мама, значит, начала Гришку подкармливать. А осенью после уборки урожая все мамы, бабушки и дети шли на поле и собирали колоски. Комбайнов тогда не было, они появились у нас примерно в году 37-м или 39-м. Колоски собирались на три равные кучки – одна твоя, а остальные две нужно было сдать в колхоз. Вот так и выживали. А многие другие не выжили.

Да, голодовка… Вот Ющенко возбудил этот вопрос. Иногда пишут правду или полуправду, а иногда и вообще - надуманное. Это была вина не коммунистов, я имею в виду партию Коммунистическую, и не правительства! Это наши были соседи, кумовья, братья такие. У него, понимаешь, 7-8 детей и еще сам лентяй немножко, живет бедно и вступает в колхоз. А те, кто хорошо работали, у них кое-что было. Вот у них все это те и забирали. Свистопляска! И что привело к голоду? Голодовка, может быть, и была б какая-то – потому что был неурожай и в 31-м, и в 32-м и 33-м. Так забирали все! Был такой случай у нас дома: вызвали батька в сельсовет, но пошла мама. Мама у нас в семье была главная. Приходит, значит, она, а ей: «Ганя! Если есть зерно – сами привезите». А она: «Ты что, не знаешь, что у меня ничего нет!». «Тогда мы сейчас к тебе едем, садись с нами!». Мама им: «Нет! Вы езжайте, я сама дойду!».

Пришли они уже в который раз, посмотрели, поискали, а в сарае были ясла, где раньше корова стояла. И были эти ясла забиты половой. Они щупом туда – пусто. Пришли в подвал, простучали все стены, копали пол! Ничего нет! Пошли в дом – и там ничего не нашли. А нашего деда, за то, что не мог платить налоги - в тюрьму!

Это в 37-м?

Нет, в голодовку. В 32-м или 33-м. Тюрьма в Одессе, и его туда отправляют пешком! А дед уже был старый и не мог столько пройти. Мама пошла разбираться, а ей говорят: «Значит, берите коня и завезите деда в тюрьму сами!». Так и пришлось. Нашли коня, повозку и деда отвезли в Одессу. Так дед потом рассказывал, я сам уже это слышал от него, что в камере не было места, где сесть или, тем более, лечь. Все стояли! Как селедка в бочке. Так стоя и спали, а как они в туалет ходили, я даже не знаю. Дед потом сидел и в Николаеве. Зима была. Как к нему добраться, привезти передачу? И тятя мой  - на коньки… и по Бугу в Николаев! Вот так. Поэтому, мое личное мнение, голодовка была не потому, что был неурожай, а из-за того, что забирали ВСЕ! И людей выгоняли на улицу голыми с двумя, тремя детьми. Помню, нам бедным выделили пол пуда муки. А старший брат моего отца -  и родной, и добрый, и красивый – поднимается на собрании и говорит: «Нет, Ивану не надо! У него есть мука (где-то увидел у нас килограммов 5 муки)!». И нам не дали той муки. Выступил вот так…

Еще помню, мама и тятя пошли на базар и решили сдать мамины серьги в ТОРГСИН и получить какие-то продукты взамен. У нее они были еще со свадьбы и она их не носила. А я ж дома самый старший, самый умный… И видел, где лежали эти серьги в шкафу в коробочке из-под вазелина. И мне зачем-то понадобилась та коробочка. И я взял коробочку, а серьги выбросил в снег! Приходят родители с базара, а коробочки нет. Ай-яй-яй! Тятя взял ремень, хотел меня бить, но мама не разрешила. Так я рылся в том снегу, искал серьги и не нашел. Снег растаял, но сережек не было. Уже позже, когда я работал, купил маме серьги. Точно такие же.

Дмитрий Иванович, а что Вы помните о 37-м годе, о репрессиях?

Так, за 37-й год. У нас в Вознесенске тюрьма была временная. Где сейчас клуб милиции. И почему-то сторожей постоянных там не было. Обязывали простых людей, рабочих, служащих или колхозников стеречь эту тюрьму. Ну, и пришла очередь тяти идти на дежурство. Тогда, помню, было холодно, и дождь шел. Одеть нечего было. Мама какие-то тряпки на тятю понатягивапа, из мешка сделала капюшон и платком подвязала. Плачет, обнимает! Боялась, что убьют или самого посадят. Из этой временной тюрьмы – тогда мы были в Одесской области – заключенных отправляли в Одессу.


А за что тогда арестовывали, кого?

Да ни за что! Сказал что-то не так, сделал, не понравился кому-то – схватили и в тюрьму. Никакого следствия не было, ничего! Отец моего одноклассника Васи, мы тогда ходили где-то в 5-й или 6-й класс, работал в железнодорожном депо кладовщиком. И его арестовали. За что? Никто не знает. Семья была очень бедная, четыре или пять детей было. А Васю и на улице, и в школе назвали врагом народа. Никуда не мог деться! Повесился!

Дмитрий Иванович, давайте перенесемся в предвоенные годы - 1939-й, 1940-й.

Ну, в 39-м я уже работал в МТМ-е – машинно-тракторной мастерской. Сначала учеником слесаря, затем слесарем-инструментальщиком. Любознательным был страшно! Каждый день до ночи читал газеты, журналы. И однажды вычитал объявление, которое призывало комсомольскую молодежь, желающую служить в авиации, подавать заявления в авиашколы. И я в 1940-м поступаю в авиашколу в Одессе. Многих из моих знакомых не приняли туда по состоянию здоровья (перечисляет множество фамилий). Помню случай - отрабатывал я в своей летной зоне различные фигуры пилотажа. Крутился там, выполнял задание, и краем глаза увидел, что на меня идет другой самолет! На такой же высоте и на такой же скорости! Со мной пассажир-курсант и в том самолете двое. Вот-вот столкнемся! И я автоматически – там не было когда думать – штурвал от себя, и он надо мной пролетел. Доли секунды. Как назовешь такой случай? Только судьба.

И второй случай уже во время войны. Все боевые самолеты у нас забрали в действующую армию. Остался самолет, который мы называли «собака». Назывался он так, потому что не взлетал. Провинившиеся отправлялись на «собаку» и ползали по аэродрому, отрабатывая азы рулежки и подготовки ко взлету. А потом, в связи с недостатком самолетов, его отремонтировали, подлатали, заклеили. Двигатель привели в порядок. И меня с Колей Гундаревым посадили в этот самолет. Это уже в Старобельске было. Взлетели, набрали метров 50 и самолет вдруг начал барахлить, пыхтеть. Тяга пропала, и самолет начал падать. Я сначала не знал, что делать! А согласно КУНПа – Курса начальной подготовки авиаторов, если возникает неисправность на высоте до 100 метров, самолет нужно садить, где придется. Пусть даже на хату. А впереди у меня город, дома. Не хотелось, в общем, туда. И вот я инстинктивно начал рычагом газа туда-сюда шуровать. Р-р-р-р-р!  - забрал двигатель! Самолет набрал 100 метров, сделал я поворот, второй, третий. И вдруг масло как вылетело! Козырек весь залило. Высунулся я из открытой кабины и увидел, что и фюзеляж весь забрызган маслом. И тяги нет! Что ж такое? Дотянул я кое-как до аэродрома, где 300 курсантов ждали своей очереди летать. А там уже и скорая помощь, и бочка с водой. Все разбегаются, а я на них сажусь! Посадил я. Оказалось, выбило свечу и погнало масло. Вот было таких два случая для меня интересных.

Перед войной

Тогда, в 1940-м году чувствовалось, что будет война?

Ну, при советской власти всегда была пропаганда. Пропаганда и агитация. Я потом сам был пропагандист и агитатор…Тысяча и одна ночь! И тогда у нас в школе (имеется в виду авиационная школа) были обязательные политзанятия. В первую очередь – политзанятия, а потом все остальное. Вот мы поступили в школу…А перед этим была мандатная комиссия, которая решала вопрос о зачислении. И вот один член мандатной комиссии – моряк – спрашивает меня: «Чего ты идешь в ту авиацию? Иди в морфлот!». А я говорю: «Нет! Я только в авиацию». А перед этим я посмотрел фильм «Пятый океан», в котором шла речь об авиации, и сильно загорелся этим.

Ну, и читали нам, значит, лекции в школе четыре раза в день! Но не упоминали о войне. Не упоминали. А когда началась война, когда объявили, я слушал Молотова (тогда я был старшиной летной группы), а потом всех вызвали в штаб. В Одессе это было дело. Все самолеты, значит, выкатили за аэродром. А сам аэродром занял истребительный полк И-16. В эту ночь, когда началась война – 22 июня в воскресенье, недалеко была бомбежка. И расположенный в километрах двадцати от нас истребительный полк И-15 был полностью уничтожен. Самолеты сгорели все до единого! В первый же день войны.

В ту субботу, перед началом войны, я не собирался ехать домой на выходные. Но наших много ехало, я это увидел, и сам захотел ехать домой. Нашел командира эскадрильи и попросил разрешения уйти в увольнительную. А он: «Куда ты собрался? Нужно пришить чистый подворотничок, в баню сходить. Твоя мама подумает еще, что за вами тут никто не смотрит!». Но в итоге я его уговорил. Но еще был инструктор. Подошел я к его палатке, вошел и попросил разрешения уехать домой. Но в тот вечер он был не в духе, ругался с женой. Выругал он меня, сказал, что нужно было все это решать днем, но все ж отпустил. Собрал я быстро свои тряпки и бегом на трамвай. А до трамвая было где-то километров пять, если не больше. Сел я в трамвай, приехал на вокзал и… увидел только хвост поезда. Никто из нас тогда не уехал – все опоздали. Я, конечно, очень расстроился, и вернулся на аэродром. А ребята пошли гулять. В кино или еще куда-то. Прихожу я на аэродром, а на проходной стоят солдаты с винтовками. Войны ж еще нет. Что такое? Иду по расположению – кругом темнота и часовые. Просто так не пройдешь.

Утром рано подъем. Воскресенье. Прошла поверка, перекличка. Разойдись до особого распоряжения. Вскоре объявили: 1-й отряд – ломать забор, ограждение аэродрома, а второй отряд (я был во втором отряде) выкатывает самолеты с аэродрома. Ничего не понимаем и никто ничего не объясняет. А тут еще один солдат чистил винтовку и случайно выстрелил. Пуля ударила возле самой моей ноги! В 2-3 сантиметрах! Меня обдало пылью, а солдат, который выстрелил, перепугался, аж побелел. Вызвали нас в штаб. По радио выступал Молотов, и было объявлено, что началась война. У всех была сильно большая тревога. А я подумал тогда, что с Польшей уже была война, с Финляндией, но на наших душах это так серьезно не отражалось. А тут все прямо почернели.

Курсант Одесской авиашколы

Скажите, в те первые минуты, когда началась война, верили в победу, не сомневались?

Понимаете, советский народ был настроен очень патриотически. Сегодня кричат, что в Советском Союзе плохо было - бандиты, воры, голодомор! Почему же тогда все были так патриотически настроены? Мы в первый день верили, что обязательно победим. И песни были такие, что воевать будем на чужой территории, понимаешь. Все были патриотически настроены, и никто не вспоминал про 33-й, 32-й, 37-й годы. Но мне всегда везло. Учебы мы заканчивали уже в Старобельске. Меня и Сеню Пригарина отправили в Ворошиловоградскую бомбардировочную школу…

Это в каком году?

В 41-м. Та-а-а-кое было училище огромное! Такая библиотека! Такие классы, аудитории! Учились на самолете двухмоторном и одномоторном, таком, примерно, как У-2. Р-5 с водяным охлаждением. Но много не летали – училище огромное, 3000 курсантов! Сейчас что там не знаю, но после войны там была школа штурманов. И нас, меня в том числе, направили палить библиотеку. А я до книг всегда был чувствительным. И мы все это уничтожали. О, как относились к имуществу! Грязь, дождь, а мы грузим что-то, уже не помню, в вагоны. Готовимся к эвакуации. А ходим по болоту! И громадные рулоны шинельного сукна расстилали на грязи, чтобы солдаты могли нормально ходить. Сотни метров. Склады были забиты до потолка различным имуществом, шоколадом. До потолка! Сапоги новые меняли каждый день. Много всего было.

А потом мы из Ворошиловграда пешком пошли к Сталинграду. 700 километров по колено в грязи. Товарищ мой, Сенька Жердецкий, спрашивает меня: «Что ты взял с собой в дорогу?». А что я, пацан, мог набрать в вещмешок? Шоколад... А он: «Вот ты дурак. Зачем тебе тот шоколад? Набирай простыни на портянки, полотенца, тетради, карандаши! Ты ж будешь кормиться всем этим в дороге!». Выбросил он мой шоколад, и набили мы свои вещмешки уже нужными вещами и в наволочки еще напихали. Шоколад я набрал в карманы. Ну, идем мы. Хорошо, патриотически встречали нас до Дона. А на Дону – уже донские казаки. Мы хотим купить что-то покушать, а они не продавали. Говорили: сегодня деньги советские, завтра - немецкие. И вот такой был случай.. Пришли мы уставшие, мокрые, грязные к одной хате. В доме женщина и двое детей. Наш командир, старший лейтенант по строевой части: «Корми людей!». А она говорит, что ничего нету, муж в армии и так далее. Лейтенант вытаскивает пистолет и в земляной пол – бах! Пошла она в подвал, принесла кувшин с молоком и булку хлеба здоровенную. Лейтенант: «А спать будешь со мной!». Она молчит. И таки действительно потом легли вместе. А мы втроем спали на полу. Вот там донские казаки действительно были так настроены и ждали немцев.

В авиашколе среди однокашников

Вот так дошли мы до Сталинграда. Переночевали несколько дней, а потом нас посадили на пароход «Одесса». Довезли нас до Саратова и Волга встала. Замерзла. Это была зима 1941-1942-го. Я тогда впервые попробовал рыбный пирог. Посадили нас в товарные вагоны. А вшей было – тьма! Посреди вагона печка и вокруг нее все сидят и вшей бьют. Сначала так стыдно было, что вши, намучались страшно. А потом стриглись и брились, где только можно было. Прибыли в Уральск и жили в казармах: двухэтажные нары, вместо матрацев – солома. Два раза в неделю – дезинфекция. Немного обжились, освоились и я начал писать рапорты, чтобы меня отправили на фронт. Я же летчик! Могу самостоятельно летать. А в Уральской летной школе ни одного самолета! Уже в 1942 году нам прислали ИЛ штурмовик одноместный. Побыл у нас это самолет день или два, а потом его разбили. По той причине, что двигатель у него впереди тяжелый, длинный – 12-ти цилиндровый. Трудно было на нем летать неопытным курсантам – самолет капотировал. Потом нас отправляли на разные работы, грузили вагоны, пароходы, баржи и так далее. И все это время мы писали заявления, рапорты, чтобы пойти на фронт. В любом качестве, в любую часть! Только бы на фронт! Потом нам прислали Пе-2 Петлякова. Хороший самолет, пикирующий, двухмоторный. Но вытянуть его после пикирования сложно было. Тяжелый был сильно.

А мы значит, все курсанты, все до единого, требуем отправки на фронт. Я Севку Пригарина, нашего вознесенского, после войны спрашивал, как он попал на фронт. Мы, говорит, украли машину проса! Украли так, чтобы увидели. И нас судил военный трибунал и отправил на фронт. Вот так он попал на фронт. А я иначе, значит, попал. В моих летных документах я был на хорошем счету. Еще в Одесской школе мой инструктор Константин Кириллович хотел, чтобы я первым в эскадрилье начал самостоятельно летать. И он меня очень сильно гонял и так загонял, что я «потерял» четвертый поворот. Все время улетал черте-где за аэродром. А потом нам прислали два самолета Пе-2 на все училище и выбрали лучших пилотов. И я оказался в их числе. Меня направили на аэродром для тренировок и полетов на Пе-2. Свой первый полет я сделал с инструктором, и все у меня было отлично. Затем я еще два раза полетел самостоятельно и все – я уже сержант. Тогда ж выпускникам училищ лейтенанта не давали, в лучшем случае – сержанта авиации. Направили меня в воинскую часть, а в том полку всего один самолет – Пе-2. В полку!


Через неделю после поступления в часть я уже получил боевое задание. А я там толком еще и людей не знал. Только командира эскадрильи. Отправляемся, значит, на бомбардировку. С нами еще один ведущий самолет. Я в качестве ведомого. Я сержант, а штурман – старший лейтенант и в моем подчинении. Стрелок-радист тоже сержант, а механик – лейтенант. Вот такой у нас был экипаж. Полетели, отбомбились хорошо. Как раз большая колонна немецких танков шла от железной дороги к передовой, к фронту. Отбомбились по ним, все нормально, возвращаемся. Я такой довольный! Возвращаемся домой, а тут немцы проснулись. Как начали по нам со всех сторон стрелять! Снаряды – как дождь, везде! Ну, ведущий имел больше опыта и проскочил на свою территорию. А я шел за ним и мне попадает снаряд в левый двигатель. Двигатель загорелся, а мы еще над территорией немцев. Что же делать? Кое-как перелетели мы с одним двигателем через линию фронта. Слава Богу! Но и правый двигатель тоже начал барахлить, так как на него сильная нагрузка оказывалась. Стало невозможным выдержать высоту полета. Я газ даю больше, а он все равно снижается. Я сначала думал, что смогу дотянуть до аэродрома, но потом вижу – нет! Я – командир, обращаюсь к остальным: что будем делать? Принимаю решение: всем прыгать, а я попытаюсь дотянуть до аэродрома. Дотянуть не удалось, пришлось садиться, где смог. Приземлился где-то в поле, рядом опушка какого-то леска. Быстро выскакиваю из кабины и стараюсь отбежать как можно дальше. Как ахнет! Взорвались баки от горящего двигателя. Меня взрывной волной еще и контузило. Прихожу на аэродром, а там думали, что я погиб. Но я пришел живой, понимаешь. В итоге отправляют меня в запасной батальон.

Мне было очень сильно неприятно, что я потерял самолет. Ребята все отдыхают, ходят к девчатам, делают татуировки, а я грызу себя. С ними никуда не хожу, спиртного не употребляю. Хотя в Уральске я первый раз в жизни попробовал водку. Сенька Жердецкий был дежурным и в постели одного из курсантов обнаружил бутылку водки. Была команда на обед, а он мне: «Дима, пошли в туалет». Ну, пошли. Он вытаскивает бутылку, по заднице ее хлоп! – пробка выскочила. Сенька выпил, дал мне выпить. Первый раз. И я так напился!

Потом нас отправили в стрелковые части в Действующую армию под Москву, где формировалась десантная часть – станция Раменское. Нас было где-то человек 100 готовых летчиков! Располагались в лесу в палатках. Очень сильно гоняли! Как мы узнали позже, нас готовили в помощь союзникам, которые собирались в 1942 году открывать второй фронт.

Но на фронт нас все не отправляли и мы, 12 человек самых умных, написали жалобу Сталину: так, мол, и так, в то время, как вся страна истекает кровью, нас, без пяти минут летчиков гоняют, два раза за ночь будят по тревоге, используют на хозработах и прочих непотребностях. Прошло где-то дней пять, и на общем построении нас вызывают пофамильно. Я еще удивился тогда, неужели так быстро дошло письмо до Сталина?! Думал, благодарность объявят за патриотизм…Оказывается, никуда то письмо-жалоба не ушло… За отправленное не по форме письмо, которое мы ни с кем не согласовали, всех нас разжаловали до рядового– а среди нас были и офицеры! – и отправили на работы в хозячейку десантной бригады. Я был поражен – в этой хозячейке собралось около трехсот летчиков! Например, у меня был товарищ, Володя Ветерков – командир роты, так он был моряк! В бригаде были все – моряки, танкисты, а летчиков больше всех. Вот, значит, прислали нам в хозячейку лошадей, женщины появились… Медперсонал. А я хочу на фронт!


Однажды стою я на дороге, провожаю нашу очередную часть, уходящую на фронт. И тут подходит Володя Ветерков – младший лейтенант, командир роты: а чего ты тут стоишь, спрашивает. Я так грустно отвечаю, что провожаю своих товарищей. А он: «Так поехали с нами!». Я: «Нет, как же, самовольно я боюсь». Подъезжает в это время к нам на лошади бригадный комиссар. Мы его поприветствовали, а он «А чего вы тут стоите?». Володя отвечает: «Товарищ мой сильно хочет на фронт, но самовольно уехать боится». А бригадный комиссар: «Сильно хочешь на фронт? Под мою ответственность – езжай!». Я счастливый помчался в свою хозячейку, схватил вещмешок, и бегом догонять свою часть. Дежурный:

- Ты куда?

- На фронт!

- Так скажи, хотя бы свою фамилию!

Я назвался и бегом на вокзал, куда пошагали мои новые боевые товарищи…

Попал я, значит, на сталинградское направление, но не в сам Сталинград – в станицу Котлубань (в 40 км. от Сталинграда)…

Это была весна или начало лета 1942-го?

Это был июнь или июль-месяц 1942-го. Изначально там бои были не значительные, да и немцы не проявляли еще такого нахальства. И наши не сильно активничали, наверное, из-за того, что не было чем воевать. Людей было много, а воевать нечем было. Наши самолеты, если вылетали, то – один или два, а они – двадцать! Да еще и в сопровождении истребителей. Не было у нас тогда самолетов. Вот в конце 42-го, в 43-м – уже кое-что было. И, наверное, их еще берегли для окончательного разгрома сталинградского гарнизона немцев. Кто его знает? Пробыли мы в этой станице около месяца, и нас перевели на северо-западное направление обороны Сталинграда. И как-то так получилось, что в нашу линию передовой обороны вклинились немцы. Не знаю на сколько, может, на два или на пять километров. Не скажу, как глубоко. Я ж не был командиром, а всего лишь рядовым солдатом. Но, знаете, я всегда проявлял инициативу. Однажды был бой, приличный бой, и был ранен наш командир взвода, старший лейтенант - техник авиации. И я взял командование на себя, потому что некому было. И зачем оно мне надо было? После этого командир батальона говорит Ветеркову: «Вот тебе и командир взвода!». Но я отказался. Пацан был – 18 лет! Но, потом, я же - летчик, и в пехоте вообще не разбирался. Только стрелять мог. Рота ПТР полка у нас была.

Да, что я хотел сказать – немцы, значит, вклинились в нашу оборону. Их бьют и с той стороны, и мы с этой. А разделяла нас от немцев большая и глубокая Грачева балка, на гребне которой стояло где-то двадцать немецких сгоревших танков. И тут уже начались настоящие бои, которые шли каждый день и каждую ночь! Не было никакого отдыха и замены. Мы и понятия такого не имели, чтобы уйти на отдых. А пополнение к нам шло… И вот был такой случай. Я был связным и по какой-то надобности пошел в полк. Иду, значит, уже ночью обратно в свою часть. Автомат – за спиной. Иду тихонько, местность незнакомая, и вдруг, как из-под земли, передо мной внезапно выросли три фигуры с автоматами. В наших плащпалатках. Один из них направляет на меня автомат: «Ты кто такой?». Я отвечаю, что заблудился, и плохо ориентируюсь, где нахожусь. «А из какой ты части?». Я говорю, что мы только сегодня поступили и я точно не знаю. Писем я тогда домой еще не писал, так как моя Вознесенщина была занята врагом, поэтому я действительно не знал даже номер своей полевой почты.

Незнакомец потоптался на месте, посмотрел по сторонам, а затем протянул руку и пощупал мои петлицы на воротнике. Видимо, хотел убедиться, что я обычный рядовой и что никаких знаков различия у меня нету. Хочу сказать, что я действительно тогда не знал, в какой дивизии служил в то время. И до сих пор не знаю! Знаю только – 110-й гвардейский стрелковый полк. И все. Незнакомец еще несколько минут всматривался в меня в темноте. Двое других все время молчали.

- Ну, иди. А я посмотрю, куда ты пойдешь…

Я потихоньку пошел вдоль балки, а ноги подкашиваются! Думаю, сейчас к-а-а-к даст очередью из автомата…Я еще немножко прошел шагом, а затем побежал. Не стреляли. Так я уже потом, когда в госпитале был, понял, что это была немецкая разведка. И один из этих троих был русский. Он один мог говорить по-русски, но увидел, что с меня толку никакого – на петлицах не было ни треугольничков, ни кубиков, ни тем более шпал – поэтому и отпустил меня. Доля моя такая! Не время еще было! Теперь я так думаю. И еще, с тех пор я автомат носил только в руках. Куда бы я не шел!


Дмитрий Иванович, а случаи дезертирства были?

Ну, те солдаты, которые меня окружали, были настоящие патриоты. Но однажды был такой случай. Я исполнял обязанности командира взвода и расставил своих ребят ПТР-цев в высоком бурьяне. Вечером вышел проверить все расчеты, подхожу к одной позиции и смотрю, что один спит, а второго нет. В составе расчета два человека, и если один отдыхает, то второй должен обязательно находиться рядом с ружьем и бодрствовать. Бужу я этого солдата, спрашиваю, где его напарник. А он не знает! Говорит, что свое время отдежурил и лег поспать, а тот оставался на посту. Что же делать? А этот солдат еще говорит, что, скорее всего, тот ушел к немцам, так как еще вечером он предлагал сделать это вместе. Солдат этот, дезертир, был из Подмосковья. Ижевск не Ижевск? Вообщем, городок, где летом постоянно горит торф. А я не знаю, что мне делать! Надо идти к командиру роты – Володе Ветеркову!

Прихожу, докладываю ситуацию. Ветерков отправляет меня к командиру полка. О, вспомнил – майор Кобец! Докладываю ему, тот тоже в ужасе, понимаешь. Говорит: «У нас там на бугру маленькая палатка. Там – работник СМЕРШа сидит. Иди доложи ему, может, он что-нибудь тебе посоветует»…Иду я туда. Там – старший лейтенант, приглашает присесть. Я ему все рассказываю. Он выхватывает пистолет: «Ах ты подлец, как же ты допустил!». Я тоже вспылил: «На кого ты поднимаешь пистолет! Ты думаешь, мне не все равно, где погибнуть – на передовой или здесь у тебя? Я пришел к тебе посоветоваться, как мне поступить!». Таким вот горячим тоном. Особист кладет пистолет на стол, а я ему еще раз все подробно рассказываю, кто сбежал и как он предлагал напарнику уйти вместе к немцам, и так далее. Особист остыл, выслушал и попросил прислать к нему того солдата, который остался. Я его отправил и больше того солдата никто не видел. Видать, привлекли к уголовной ответственности за недонесение.

Было у меня еще два других случая. Командир роты Ветерков пригласил меня…Ну почему меня везде выбирали? Я ничем от других не отличался, никогда не стремился командовать…Так вот, выбрал командир меня и еще одного, забыл фамилию, пойти к немцам за языком. Ветерков знал немецкий язык. И я кое-что знал еще со школы. Первый раз пошли – крутились, крутились там, наверное, часа два, но не получилось. Не было такой возможности. Нужно было брать командира, но командиры не ходят одни – берут с собой одного или двух сопровождающих. Поползли мы, значит, домой. Через несколько дней вышли во второй раз. А бои шли круглые сутки, беспрерывно. Подползли мы к немецким траншеям, и приблизительно через минут пятнадцать видим – идет офицер, а за ним солдат с автоматом в руках. Втроем бросаемся на этого офицера, но Ветерков кричит нашему третьему, чтобы он хватал второго. Для немцев это было очень неожиданно, и они растерялись. Сопровождающий даже не успел воспользоваться автоматом. Схватили мы их, заткнули носовыми платками рты. Сначала связали обер-лейтенанта, потом второго. На палатки их - и потащили! Потом оказалось, что этот обер-лейтенант – какой-то работник штаба и дал нашим очень хорошие сведения. А меня за это наградили орденом Славы ІІІ степени.


И вот, если не ошибаюсь, 10 сентября 1942 года был самый большой бой. Так мне, во всяком случае, кажется. И даже командир дивизии – полковник Онуфриев с работниками штаба – тоже вышел на передовую. Мы – ПТР-цы, впереди нас – только немцы. Ну, а командир дивизии был хорошенько выпивши. Я, дурак, докладываю ему, что принял командование взвода, вместо отсутствовавшего где-то командира. А комдив мне – маузер в лоб: «Взялся командовать – значит командуй!». И шатается пьяный. Это был второй раз на фронте, когда свои наставляли на меня оружие. Первый раз – когда особист в палатке на меня разозлился. Так вот, в этом сильном бою я был ранен. Мы отбивали атаку танков, и возле меня был ранен в ногу мой товарищ, солдат. Я ему оказывал помощь, и меня точно также ранило в бедро. Ему попало в левую ногу и мне в левую. Я упал, ногу откинуло, и я увидел ее в очень неестественном положении. Я: «Тудыть твою мать!». Первый раз в жизни я выматерился! И после того я никогда не матерился и сейчас не матерюсь. А тогда заругался. Смотрю – ногу совсем отбило…Кто-то ко мне подбежал, поправил ногу, положил ее нормально передо мной, перевязал, наложил шину. Идет бой, а я один сижу и думаю: «Совсем отбило ногу! Кому ж я буду нужен? Тятя на фронте и, наверное, погиб. Мама с тремя детьми, пацанами, понимаешь, а тут еще я без ноги». Крови не вижу. Беру автомат, ставлю между ног, а ствол себе под бороду…Перевел на автоматическую стрельбу, нажимаю на спусковой крючок, а оно не стреляет! Что ж такое? Опять – судьба! Я убедился уже, что судьба играет человеком! Потом у меня выхватили автомат, забрали пистолет и гранаты и больше я ничего не помню. Наверное, я потерял сознание.

Когда я пришел в сознание, то увидел, что у меня уже перевязана правая рука и вторая - правая нога. Пронзила мысль, что тот, кто стрелял в моего бойца, а потом в меня, лежит под подбитым танком. Снайпер. И сейчас он выстрелит мне в голову или грудь. Сижу я, а он не стреляет. Пошевелиться не могу – левая нога разбита страшно, на правой поврежден осколком голеностоп. И тут недалеко разрывается мина и небольшой осколок мне еще в правую руку – бац! Но уже на излете, кость не сломал. Кость руки сломал большой осколок, который ранее меня стукнул и пробил большую дырку…Людей рядом лежит – море! Один возле одного. В тот день погибло очень много! Вот такое дело. Таким образом, провоевал я недолго. Особенно запомнилась земля сталинградская – очень твердая и каменистая. Что-то выкопать было очень тяжело – лопаты гнулись. Поэтому мы своих погибших товарищей прикапывали в окопах.

В госпитале

Дмитрий Иванович, а в Бога верили?

Ну, сказать, что так сильно верил – нет. Наверное, потому что и в школе нас так воспитывала Коммунистическая партия. А родители мои в Бога верили здорово! И даже когда церковь нашу уничтожили в 37-м или 38-м году, мама с тятей все равно Богу молились дома. И мы в том числе., Я даже, помню, пел какие-то религиозные песенки. Но сказать, что разговоры о религии возбуждали во мне какой-то интерес или неприязнь – не было такого. Хотя сейчас я понимаю, что все-таки что-то такое было во мне…И когда я после ранения 22 месяца пролежал в более, чем двадцати госпиталях, все равно ощущал, что, все-таки, что-то или кто-то там есть на небе…

Помню, примерно, в году 49-м – я сначала работал нотариусом, а потом уже судьей – звонят из райкома и приглашают на бюро. И я, судья, бегу (не быстрым шагом, а бегом!) в райком, который тогда еще был по Октябрьской, где сейчас музыкальная школа. В приемной сидят Рябошапка (тогда он еще не был Героем Соц. Труда), Леднев – прокурор и еще несколько человек, ждут очереди на бюро. Я прибежал и меня без очереди приглашают в кабинет 1-го секретаря Горина. Тот начинает: «Товарищи! Вот смотрите: вы все знаете Дмитрия Ивановича. Порядочный человек, хороший специалист – партия к нему никаких претензий не имеет. Но его отец работает в церкви и даже получает там зарплату! Вот есть ведомость, по которой он получил три рубля заработной платы! Так вот, Дмитрий Иванович, объясните пожалуйста, как это так? Вы – коммунист, очень порядочный человек, у вас много дополнительных партийных поручений, которые вы очень хорошо исполняете, пропагандист, агитатор, а ваш отец работает в церкви! Что вы можете сказать?». Я пожал плечами: «Действительно, мои отец – инвалид войны и мама ходят в церковь. Я это хорошо знаю. Когда я был на фронте, они тоже ходили в церковь. Так как же я могу им запретить?». Вот такой был случай, понимаешь.

После войны

Дмитрий Иванович, спасибо Вам большое за рассказ! Желаем Вам здоровья и долгих лет жизни, чтобы Вы радовали нас еще новыми встречами. Спасибо.

Спасибо. А я в свою очередь поздравляю вас с наступающим Новым Годом и Рождеством Христовым.

Интервью записано 17-го и 24-го ноября 2013 года. Вознесенск.

 

Биографические справки:


ВЕТЕРКОВ Владимир Петрович (справка по состоянию на 28 августа 1943 г.).

1920 г.р., русский, член ВЛКСМ, гвардии младший лейтенант, командир взвода роты ПТР 367-го ОМПТД 260-й стрелковой дивизии, наград не имеет.

В Красной Армии с 1940 года, призван Нижне-Тагильским РВК Свердловской области.

В Великой Отечественной войне принимает участие с 11.11.1941 г. на Северо-Западном фронте (до 10.1.1942). С 26.7.1942 по 8.9.1942 г. – Сталинградский фронт, с 19.11.1942 по 9.1.1943 гг. – Донской фронт. Был ранен 20.9.1942 г.

28 августа 1943 года представляется к ордену Красной Звезды. В наградном листе указано, что 14 августа 1943 года в период преследования противника под деревней Ловать, Владимир Петрович лично из противотанкового ружья уничтожил станковый и два ручных пулемета, мешавшие продвижению нашей пехоты.

16 августа 1943 г., когда поддерживаемый батальон завязал бой за деревню Избицкую, мл. лейтенант Ветерков по собственной инициативе выдвинулся в боевые порядки и противотанковыми ружьями уничтожил 3 пулемета, а лично из ручного пулемета – 8 гитлеровцев, а затем вместе с пехотой бросился в атаку.

24 августа 1943 года из противотанкового ружья уничтожил 2 и подавил 3 пулемета противника.


КОБЕЦ Андрей Георгиевич 1907 г.р., украинец, член ВКП(б) с 1931 года.

В РККА с 1931 года. Участник Великой Отечественной войны с июня 1941 года. Командир воздушно-десандтного батальона 8-й вдбр, затем - 110-го гвардейского стрелкового полка 38-й гв. стрелковой дивизии (04.08.1942 - 08.10.1942).

К концу 1942 года Кобец – уже подполковник, имел три ранения (в том числе 2 тяжелых), награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Суворова 3 ст., медалью «За отвагу».

На войне выжил. После демобилизации из армии в 1954 году приехал в Саратов, где работал на заводе мастером по сборке холодильников.


ОНУФРИЕВ Александр Алексеевич (1904 – 25.2.1943) родился в г. Алатырь ныне Чувашской Республики, генерал-майор (27.11.1942), командир 38-й гвардейской Лозовской Краснознамённой стрелковой дивизии.

В Красной Армии с 1923 года. Окончил Омскую пехотную школу (1946 г.), 3 курса Военной академии РККА им. М.В. Фрунзе (заочно, 1939 г.), курс общевойсковых командиров Военной академии командного и штурманского состава ВВС Красной Армии (1941 г.). С сентября 1926 года проходил службу в 79-м стрелковом полку 27-й стрелковой дивизии, командир взвода, квартирмейстер и начальник хозяйственного довольствия полка, командир роты. В декабре 1931 года переведён в 33-ю стрелковую дивизию, где был командиром роты и начальником полковой школы 80-го стрелкового полка, начальником штаба и командиром батальона 99-го стрелкового полка, командиром 97-го стрелкового полка.

С марта 1939 года – на руководящей работе в отделе кадров БОВО (с июля 1940 – ЗапОВО). С мая 1941 года — командир 8-й воздушно-десантной бригады 4-го воздушно-десантного корпуса этого же округа, который дислоцировался в районе станции Пуховичи (военный городок Марьина Горка).

В начале Великой Отечественной войны бригада под командованием подполковника Онуфриева в составе корпуса находилась в подчинении командования войсками Западного фронта. С 27 июня 1941 года она в составе корпуса совершила марш в район Березино, затем вела бои на р. Березина, обороняя узел дорог и мост в районе Свислочь. В течение 6 суток корпус успешно отражал массированные атаки 4-й и 10-й немецкой танковой дивизии, не давая им возможности форсировать реку. Затем в составе 13-й армии его части (в том числе и 8-я воздушно-десантная бригада подполковника Онуфриева) отходили в район Могилёва, где заняли оборону.

9 июля в районе деревни Дулово бригада попала в окружение, однако благодаря решительным действиям командира бригады сумела вырваться к своим войскам.

В середине июля бригада вела бои на рубеже Мстиславль. В дальнейшем в августе участвовала в Смоленском сражении. В январе 1942 года бригада под командованием Онуфриева десантировалась в район Вязьмы. До 6 февраля она действовала самостоятельно в тылу вяземской группировки противника, парализовала работу железной дороги и шоссе Смоленск — Вязьма. За эти бои полк Онуфриева был награждён орд. Красного Знамени. С августа 1942 года — командир 38-й гвардейской стрелковой дивизии в МВО. По завершении формирования дивизия убыла на Сталинградский фронт, где вошла в состав 1-й гвардейской армии.

15 августа дивизия прибыла в район станицы Клетская (северо-западнее Сталинграда) и с марша вступила в бой. 17 августа её части овладели населенным пунктом Кременская. В последующем они отбросили противника от реки Дон на 15-20 км, после чего удерживали плацдарм на запасном берегу реки. К 3 сентября 1942 года части дивизии сосредоточились в районе Грачевая балка (Городищенский район). В течение 5 недель они вели тяжелые бои в этом районе.

С 14 октября 1942 года дивизия выведена в резерве Ставки ВГК. С 25 октября по 27 ноября 1942 года она находилась в составе 4-й резервной армии в Приволжском военном округе в районе города Ртищево Саратовской области, где пополнялась личным составом, матчастью, занималась боевой подготовкой.

К декабрю 1942 года дивизия сосредоточилась в районе Замостье, Котовка, Новый Лиман (среднее течение реки Дон). До конца декабря её части вели боевые действия в составе 6-го гвардейского стрелкового корпуса 1-й гвардейской армии Юго-Западного фронта, участвуя в Среднедонской наступательной операции (кодовое наименование «Малый Сатурн»). Всего дивизией под командованием Александра Алексеевича с боями было пройдено до 170 км, освобождено 70 населенных пунктов. За умелое командование дивизией в этих боях полковник Онуфриев был награждён орденом Ленина и Суворова II степени. В ходе дальнейшего наступления на ворошиловградском направлении дивизия освободила город Миллерово.

С 20.01.1943 г. дивизия, принимая участие в Ворошиловградской наступательной операции, наступала в составе подвижной группы генерал-лейтенанта Попова через города Лисичанск, Славянск, Артёмовск, Краматорск. В ходе начавшегося стремительного контрудара вражеских войск в течение несколько дней мужественно обороняла город Барвенково, но после кровопролитных боев была разгромлена и попала в окружение.

В этих боях под Барвенково 25 февраля 1943 года и погиб Александр Онуфриев. Вместе с командиром сложили свои головы начальник штаба дивизии подполковник Сачук Леонид Дмитриевич и заместитель командира дивизии Басенко Василий Корнеевич. Все они похоронены в селе Красный Оскол Харьковской области.

Генерал Онуфриев был награждён орденами Ленина, Красного Знамени, Суворова II степени и медалями.