Фронтовые дороги ефрейтора Чередниченко

Запись сделана 31 марта 2013 года.


Здравствуйте, Илья Григорьевич! Начнем нашу беседу?

Давайте…

В каком году вы родились?

В 22-м.

А на войну пошли в каком? Призвали вас…

20 июля 41-го года. 19 лет мне исполнилось, и я пошел на войну.

Вы родились здесь, в Вознесенске. Скажите, у Вас семья многодетная была? Много детей было в семье?

Ну, как вам сказать? Такая была семья, средняя. Нас было три брата, батько был. Здесь когда-то была МТС, он там я работал, и я работал.

Скажите, пожалуйста, вот Вы помните 32-й, 33-й годы?

Голодовку помню.

И голодали? Что Вы помните?

Голодали, что да – то да. Что было - то было…33-й год, 32-й год - тяжелые, помню, были.

В Вознесенске даже голодали?

Да, в Вознесенске.

Вы говорите, что на этой улице проживали…Вот семьи, которые рядом жили, все голодали?

Все голодали, все!

А были такие, которые пухли или умирали от голода?

Ну…я помню? Конечно, видел, что даже под забором мертвые валялись.

Здесь по улице?

Ну, не тут, конечно, там дальше по улице. Здесь в Вознесенске. С голода умирали и под забором валялись, это я помню.

А скажите, почему? Не было совсем что кушать?

Ну, как вам сказать? В каждой семье по-своему. Кто как выкручивался, из картошки варили, как кто мог. Но очень недоедали, особенно хлеба не было. А так очистки всякие, лободу, когда весна началась - трава пошла…Тяжелые, тяжелые были годы.

А что вы помните о 37-м годе, репрессии? Вот вы здесь жили, по вашей улице, рядом никого не репрессировали? Помните?

При Сталине? Были, были такие случаи, что в 37-м году сажали. Считали их революционерами!

Врагами народа.

Да.

А чью-то фамилию конкретно вы помните?

Нет. Этого я не помню, фамилий никаких не помню. Помню, что это было, но кого лично - не помню. Не помню.

Скажите, а родители Ваши где работали? Кем были?

Отец мой работал в то время… 33-й… в то время начали организовываться МТС – машино-тракторные станции, так назывались они. Только началась, как вам сказать, появляться механизация. И отец, спасибо ему, царство ему небесное, вывел меня в люди. Отец как-то, ну тогда, понимаете, выбирали таких людей, более-менее - таких…мужественных. И его научили работать на тракторе, тогда появились американские «мак-кормики» и он работал на этом «мак-кормике». Это была диковинка! Кони и трактор ходит по полю. Это была диковина такая, что куда там! И он там, понимаете, на тракторе в МТСе работал, мы еще в Таборовке (рядом село - автор) жили, и он меня устроил на работу в МТС. И меня молодого в 39 году, когда я закончил школу, при МТС направили, тогда была в Вознесенске школа комбайнеров. Это школу комбайнеров я кончил.

А в какой Вы школе учились?

В Таборовке. В 39-м, по-моему, я закончил. Пошел комбайнером и сезон проработал на комбайне, маленький такой… А потом в 39 году осенью…в МТСе заставляли людей учиться на механизаторов, посылали на курсы шоферов. Тогда ж была Одесская область и при Березовке была автошкола, учили на машинах ездить. И меня послали в эту школу, я ее закончил. И в 40-м году я получил права, первые права тогда! Диковина, о-о-о!

А до колхозов у родителей была своя земля, хозяйство свое?

Было 3 гектара земли.

Обрабатывали?

Обрабатывали.

А хозяйство? Что из хозяйства было?

Ну, хозяйства особенного… корова была и поросят держали.

А кони, обрабатывали ж землю?

Были кони, а как же! Бричка, мы катались. Ну, у отца было маленькое хозяйство. Понимаете, он как-то с ходу пошел в механизацию – появились МТС и все.

А вот Вы помните, если мы будем о 32-м, 33-м, на поле урожай был? Пшеница? Был урожай?

Как вам сказать? Я не могу этого сказать, потому что не помню. Помню, по-моему, в 33-м году, отец работал – тогда еще были молотарки, косили вручную, в снопы и снопы бросали в молотарку, молотили. Я помню, что куча большая зерна была. Было, уродило.

Наверное, его вывезли?

Куда его вывезли? Я знаю? Тогда заготовки были государственные. Все государству сдавалось. И после этого забирали. Я помню, что при Сталине ходили, забирали. Даже у матери из печи вытягивали кувшины такие с кукурузой вареной. Вареную и ту забирали. Это было, я помню. Это при Сталине было.

Илья Григорьевич, а Вы говорите, Вас призвали в каком году?

В 41-м году, 20 июля. Это я помню, помню! Мама вынесла мне вещмешок, а я и отец пришли из МТС, потому что повестка пришла 19-го, а я поехал в Трикраты (населенный пункт рядом с Вознесенском), я тогда только начал ездить на машине и уже директора возил! Лейля, я еще помню фамилию. И я его повез в Трикраты и там заночевал. Приезжаю утром, отец ходит по МТСу и плачет, потому что тогда очень строго было не явиться в военкомат.

И я с повесткой пошел досюда, мама вынесла мне вещмешок, и я пошел в военкомат. Это 20-го. И нас после обеда повезли, потому что 19-го был призыв, понимаете, а их погнали пешком и они до вечера дошли до Еланца, знаете? Вот, до Еланца они дошли и там заночевали. И нас тогда, только машины полуторки появились, и нас человек шесть или семь посадили на машину и повезли в Еланец к этой группе.

И куда Вы попали?

Потом с Еланца мы пешочком 450 километров в Днепропетровск, пешком. И это я помню, что 2 августа 41-го мы зашли в казармы в Днепропетровске. Такие кирпичные здания, в ворота нас завели. Это я помню, 2-го августа, Ильи тогда был, мой день. Потому что я помню с хлопцами, у нас еще бутылочка была, по сто грамм выпили самогоночки.

Это сколько дней Вы шли?

Ну, вот считай, с 20-го июля по 2-е.

Две недели.

450…Гнали нас, гнали пешочком, что ты!

А вот вы шли, что Вы видели? Что в это время происходило вокруг? Эвакуация, что было? Бомбежка, наверное, была?

Я помню, что нас мессершмиты гоняли, стреляли в нас. Немецкие мессершмиты и мы разбегались по полю, прятались - это я помню. Ну а то, что люди… Тот туда едет, тот – туда. Кто куда. Тогда все, кто от войны прятался, кто от Сталина.

Вы пришли в Днепропетровск. И что дальше?

В Днепропетровске у меня началась учеба. Началась формировка минометного батальона. Помню, капитан Бездитько вышел во двор. Нас всех построили и он каждого, кто был ему нужен, выводил и в строй ставил. Он организовывал минометный батальон. Минометы тогда только появлялись, понимаете? А потом нас в роты сводили, и я попал во взвод 107-миллиметрового миномета. На конной тяге - три пары коней, был ездовой.

И мы ездили учиться, как говорят, привести в боевое положение, как собрать, обратно в боевое положение. А потом - наводить, стрелять по ориентиру, это учили нас. Но я больше был, понимаете, так как я был механизатором, шофер был…Коляска была на резиновом ходу, и я все возле той резины сидел, ходил. Выезжали за Днепропетровск в лесополосу – там мы учились. Командир взвода был..по-моему, Войтанников, сержант. Да – Войтанников. Хороший дядька был, отец родной! Ему тогда было лет под 40.

Что мне запомнилось, я лежу в лесополосе возле тех колес, а он: «Солдат Чередниченко, почему Вы не наводите миномет?». А я ему говорю: «А что его там наводить?». Да, я умел, я наводил, но он не видел. И он: «А ну наведите!». Он дал мне все ориентиры, и я навел. Ну и так разошлись. Приезжаем в часть, в казармы, он строит взвод и назначает меня первым наводчиком, представляете? Ни с того, ни с сего!

А потом что?

А потом мы делали первые выстрелы, когда обороняли Днепропетровск, под заводом Петровского, может кто знает, там был металлургический комбинат. Он шел в плавни к Днепру. И под этот забор нас выгнали с минометом. Тут я делал первые выстрелы в своей жизни на войне. На 6 километров дали ориентир, в сторону Кривого Рога – там уже немцы наступали. Потому что немецкие танки прошли к Днепропетровску, трамваи еще ходили.

Скажите, этот первый бой… Было страшно?

(Улыбается). Если Вам сказать, то вообще…Главное понимаете что? Миномет-то нам показывали, а вот мин самих не было. Когда надо было уже стрелять – нам их привезли. И показывали, что надо мешочки одевать, один, два - на мину. Смотря на какое расстояние стрелять: на три километра – три мешочка, на шесть километров – шесть мешочков…И когда я скомандовал «Огонь!», тот командир взвода…А тогда, по закону, нужно было копать траншеи для минометов и для тех, кто их обслуживает. Там столько земли перекидали!

Окопы вы сами и рыли?

Да, а кто? Лопата, лопата, лопата! И все поразбегались: выстрел произошел. А еще интересный выстрел был… У нас же было так: я – наводчик, второй номер – заряжающий, мины бросает, а третий – за веревочку тянет. Такая, понимаете, штука, что в мину ударяет.

Скажите, а тогда погибло много в этом первом бою?

Я вам скажу, мы их (немцев) и не видели. И когда я крикнул «Огонь!» - миномет не стреляет! Смотрю, а того, который взрывает, нет – испугался, убежал и веревку потерял.

И что?

И тут я проявил даже героизм! Мне тогда так сказали. Я выскакиваю со своей ямы – наблюдательного пункта, подбегаю и тяну – натягиваю веревку. Вижу – миномет пошел вперед! А потом – сильный-сильный звук-выстрел. Вот это у меня был такой героизм за всю войну.

Вы, наверное, закрывали уши, открывали рот?

Вот этого я не помню. Там, сынок, мимо воли закроешь уши и откроешь рот. Сами командиры не знали, что им делать. Если они мину саму никогда не видели. Командир взвода убежал и матерился, потому что второй заряжающий повернул мину, представляете, не тем что…, а взрывателем. Неправильно! И если бы он ее бросил, там бы всех поубивало. Это был такой случай. Войтанников еще и матом заругался: «…твою ж в бога мать! Поверни мину!».

Вот это уже была такая практика!

И тот перевернул, бросает, а потом уже я тяну веревку.

А что было дальше после этого боя? Отступали?

Мы Днепропетровск оставляли. Это, по-моему, сентябрь-месяц был, потому что мы по огородам ходили - огурцы желтые собирали и кушали, потому что не было, что кушать. И ели эти огурцы старые-старые. И по Днепру, по набережной Днепра пошли до железнодорожного моста, потом через понтонный мост плавающий, нас тогда переправили через Днепр. Мы отступали, Днепропетровск мы оставили.

А там уже Нижнеднепровск - опять учиться начали, опять минометы. Знаете, это же армия – сегодня ты тут, завтра все пошло по-другому…

А потом, когда Вы еще в бой попали?

Подожди, дай подумаю. Не помню, где-то за Днепропетровском… Ну, как вам сказать, что б я из пулемета стрелял там или… Нет. Отступали, потом формировали новые части, оно все перемешалось…

А когда Вы попали под Сталинград? Летом 42-го или осенью 42-го?

В Сталинград я попал из-под Харькова. Там было окружение войск. Нас из-под Воронежа – там формировалась 8-я воздушная армия. И при этой формировке я попадаю в 8-ю воздушную армию – 5-я отдельная рота спецназначения 8-й воздушной армии. Там учили все. В основном, эти роты обслуживали транспорт – тогда была и конная тяга и машины. А потом нас перепрофилировали обслуживать самолеты. Некоторые машины организовывали в бензовозы, а я на полуторке возил бомбы или, как они, что подвешивались под крылья самолета. И ракеты и бомбы – это я возил на полуторочке своей.

Вы там уже были водителем?

Да, водитель. С 8-й воздушной армии из-под Воронежа я пошел водителем.

Минометы уже оставили!

Да, минометы уже все! Ну, как получилось… Под Днепропетровском приходит приказ Сталина специалистов-шоферов всех направлять в Воронеж в спецавтобатальон, при армии организовывались автобатальоны тогда. И мне говорит Войтанников: «Тебе надо ехать в Воронеж». А я ему: «Не хочу! Мне так не хочется от вас уезжать». Это приказ! И я с этого минометного батальона - один водитель. И дали мне литер какой-то, что, где на какую станцию я не приду, в комендатуре покажу, меня сажали на грузовой даже, к машинисту в кабину, такой приказ был!

И я в конце 41-го – начале 42-го попадаю в Воронеж. Я помню, приехал на станцию, а ее только отбомбили немцы. Там тогда ж они на Москву жали и под Воронежем сильные бои были. И я по этому литеру прихожу в школу – такая большая трехэтажная школа, и старшина выходит, такой высокий мужчина, ну, старший, короче говоря. И он меня выводит на улицу и говорит: «Вот иди прямо по Воронежу, до переулка дойдешь, повернешь налево, а потом резко - в ворота. Там мастерская. Рем. мастерская находится - моторы ремонтировали.

Захожу я в ворота – бежит лейтенант в погонах. Уже в погонах лейтенант и спрашивает: «У вас права есть?». А у меня была книжка, что я закончил Березовку, показываю, а он (крестится) «Слава тебе, Господи!». Вот тридцать человек стоят, и ни у одного прав нет! А у меня тогда была окончена школа шоферов!

Ну Березовка, ай да Березовка!

Да, Березовка. И он с ходу…Стояла легковая машина, может когда-то видели по телевизору или по истории, Ленин ездил на ней – ГАЗ 2М называлась, легковая. С тентом, открывался. И я сажусь, а там понимаете, управление полуторки было. Выпускалась полуторка, выпускалась и легковая – первая легковая машина. А панель вся знакома, я завожу, и поехали в Воронеж. Сюда езжай, сюда - он знал куда. И вот заезжаем в какой-то двор, и во дворе он выскакивает из машины и побежал в здание. Тогда выходят, один - с двумя ромбами, я не знаю, как он назывался…

Комдив.

Комдив, это они послали за ним машину. Им надо было поехать под Воронеж в лес, там, где водокачка, и ее надо было взорвать. И я повез их туда и сижу в этой машине. Смотрю – бугор и вроде как двери туда. Думаю, что это такое там? Такой бугор и двери? Пошел я, открываю, а там – такая красавица насосная станция стояла, красавица…

Это немцы наступали, а они ее взорвали?

Да, это чтоб немцам не попало, они ее…Вот это такое, что помнится. Ну, таких подвигов, как тебе сказать, я…В Сталинграде мне не очень пришлось там…

А когда? Когда Вы попали под Сталинград? Летом 42-го, осенью?

Ну, когда окружение было в Харькове? Летом 42-го. Нас из-под Воронежа, 8-ю воздушную армию бросили на помощь под Харьков, потому что там битва сильная была. Может вы слышали, Власов такой был?

Конечно, слышали.

Что вроде он предатель, Красную Армию предал? Что-то такое. Я знаю, что говорили, что предатель Власов…армию сдал в плен.

Ну, он же сдался немцам в плен.

Ну, это я запомнил фамилию – Власов. Ну и там с воздушной армией мы начали уже отступать. Не помню, кудой отступали. И шли по этому каналу, его копали еще в то время, соединяли Волгу с Доном. И нам пришлось по этому каналу идти в Сталинград. А Сталинград имел расстояние 25 километров по набережной, по берегу. Понимаете, самолеты – они ж не могут быть на передовой. Самолет же надо подготовить, чтобы он воевал.

И нас потом… Там было такое сложное положение, мы еле-еле перебрались через Волгу. Может, знаете, слышали, там была такая Верхняя Ахтуба и Нижняя Ахтуба?

Знаем, конечно, знаем.

Вот в этой Верхней Ахтубе я служил в части, которая готовила самолеты. Я говорю, я не убивал из автомата…Летчики, которых мы готовили самолеты…Но мы-то участвовали, раз мы готовили! Я ж то самолеты готовил, бомбы возил. То они полетят, а потом мы их встречаем. Один не вернулся, кричат. Вот так…Это такое, что я могу вспомнить. А что б я лично ходил там в Сталинграде, стрелял, не было. Самолеты обслуживали.

Может, Вы помните самые черные дни для Сталинграда? 23-е августа не помните? Что тогда было?

Что-то не припоминаю. А что тогда было?

Тогда в Сталинграде было объявлено осадное положение.

Я помню, что мы сидели под Верхней Ахтубой под домом, а напрямую от Ахтубы – 7 километров к Сталинграду. А с Верхней Ахтубы было очень красиво видно, как там битва идет. Как там Волга горела, когда там взрывали танкеры, чтобы по Волге не переправился немец. И нефть ту взрывали, поджигали, она по воде текла и горела. Вся Волга горела! Это – страшное дело! Это да, это осадное положение, Волга горела – не дать возможности немцу перейти. Это как сейчас помню – страшно горела.

А когда уже наши войска пошли в наступление в ноябре 42-го, Вы помните или уже были не под Сталинградом?

Сейчас, подождите. Ноябрь-месяц, подождите, какое это было число…Мы пошли в ноябре в наступление и тогда уже был прорыв, окружение немца. Потом Донской фронт прорвался с Дона, а с той стороны – Сталинградский фронт и ниже Сталинграда соединились. И я помню, нам дали по 100 грамм спирта и новый год, 43-й, я встречал в Сталинграде. И наши пошли в наступление, знаю, что переправлялись танки, шли по льду. Ну, и мы пешком. И там, может, слышали, станция Котельниково есть?

Слышали.

В сторону Ростова, а еще дальше – станция Зимовники. Это мы все проходили, и, чего я так помню, тогда были разговоры, чтоб не дать Кавказскому фронту прийти на помощь Сталинграду. А второе, что я помню, тогда болтали, что Гитлер из Африки перебросил какую-то танковую бригаду или армию. Так под Котельниково тогда была сильная танковая битва, там их разбили. Потому что они приехали в беретах, а тогда начались 40-градусные морозы. Так они те бекетки натягивали на уши, а мы в теплых куртках ходили, в ботинках. А пехоту нашу тогда обували…где они брали валенки, не знаю…в валенки обували.

Немцы к таким морозам были не готовы?

Нет! Ты что? Ни немцы, ни румыны. Я говорю, нам помог мороз, представляете, танки шли по льду, на ту сторону переходили, такой был мороз! А чего было там, потому что не немцы обороняли эту часть фронта, а румыны. А они - слабенькие вояки. И это прорыв сделали на этом участке. И соединился Сталинградский фронт и Донской. И потом пошло наступление.

Вы замерзали там?

А что мы? Мерзли, мерзли, а как же?

Какая одежда была у вас там?

Вроде, как я помню, фуфайки были. И в летную часть, где они брали – не знаю, шапки-ушанки привозили, что б не мерзли уши. Ушанки давали.

Сапоги у вас были?

Ботинки. И обмотки были. О-о-о, это проблема их крутить, мать их так…Но зато в них теплее было, чем в сапогах. Штанину обмотаешь…А сапог что – он же пустой!

Скажите, вот вы обслуживали самолеты. А каким образом фиксировалось, сколько сбивали немецких самолетов?

Может и фиксировалось, но нам мало что доходило. Наши ИЛы штурмовали танки, мы обслуживали ИЛ-2 - штурмовики. Сильный самолет. У него под крыльями две ракеты и одна бомба большая. А то такие ракеты, термические, или как назывались? Танки горели. Вот мы и обслуживали эти штурмовики. И так у меня вся война закончилась на штурмовиках.

Илья Григорьевич, а перед боем Вы подписывали? Был такой приказ Сталина 227, 270, что нельзя в плен попадать. Подписывали Вы такое?

Все писали, все. Диктовали и мы писали, подписывались. В плен не разрешали сдаваться. Биться до победы!

А Победу Вы где встретили?

Победу я встретил в Чехословакии. Моравска-Острава, такой, по-моему, город был…45-й год.

Скажите, как Вас там встречали?

Везде нас встречали хорошо. Нельзя обижаться. Особенно чехи. Немцы, конечно…Но мы мало там были. Мы были так: Польша – Катовице, есть город такой. Город Краков. Это мы обороняли, там мы стояли. А в Чехословакии мы были под Прагой, помню только Моравска-Остраву. Сейчас это не Чехословакия, а Словения, по-моему? Но тогда оно было все под Чехословакией. А потом – наступление. Там у меня все пошло на машине. Все на машине. Даже к нам приезжали из штаба армии и отбирали водителей специально, чтоб начальство возить. Только с правами брали. То последнее время, я вам скажу, я уже возил высокопоставленного чиновника – зам.командующего армией по политчасти! Генерал-майор Рытов.

Вы Жукова видели?

Жукова? Нет, не видел. А может быть и видел, они ж приезжали в части. Я такого начальника высокого возил, они же все время связаны были. То одного встречают, то другого…Может быть и видел. А ты думаешь, их сильно показывали? Их прятали, что б не убили, защищали. Охрана. А войну я кончал на Дальнем Востоке, в Хабаровске. В 45-м была Победа, потом, я знаю, весь 3-й Украинский фронт отправили на Дальний Восток. Туда, в Маньчжурию.

С японцами война была.

Да, с японцами.

Вы всю войну прошли. С 1941-го и…

Вернулся в 47-м. Так что я прошел всю войну. Всего досталось – и хорошего и плохого.

Что запомнилось Вам больше всего? Какой-то день или бой?

(Долго думает). Ну, больше всего запомнилось, на всю жизнь, когда мне сказали, что я один водитель с правами из 30 человек! Вы понимаете, отбирались шоферы, а то – водители. Водители, которые в частях были, в милиции…Его учили только водить машину. Я когда учился в школе, я изучал и стартер, динамо, карбюратор. Я мог все сделать сам, отремонтировать. А их учили только водить машину. А так он не знал…Машину завели, его посадили. А рядом сидит, который показывает, куда ехать. То – водитель, а мы тогда назывались шоферами. Еще запомнилась переправа через Волгу, как праздновали 43-й новый год. 42-й год я встречал в Воронеже, а в Сталинграде – 43-й. А так все в движении, завтра туда перебросили, то туда.

Скажите, а когда было труднее, в 41-м или в 43-м, когда Вы были в Сталинграде?

Самый тяжелый год был 43-й год. А 41-й был тяжелый для всего родства, потому что шел на войну один я. Нас было три брата, я один старший был. Мне исполнилось 19 лет и меня отправили на фронт.

А братья Ваши по возрасту не были участниками войны?

Нет, братья не были. Я 22-го, а братья-близнецы – 25-го.

Скажите, Вы верили в 1941 году в победу?

Агитация была, верили.

А Вы лично верили, или даже боялись думать об этом?

Тогда думали, как прожить день, а не когда война кончится. Что покушать искали. Армия ж тоже голодала. Где ж она брала? Я вам хочу сказать, эти права мои (водительские) меня и спасли. Что б не эти права, меня б уже…

В пехоту б отправили куда-то и все…

Да. Я на машине возил и продукты, и бомбы, и консервы…Я мог где-то что-то взять, понимаете? Так и жил.

А Вы видели тех, кого на передовую отправляли?

Да. Я не только видел, я за ними и ездил. В одном месте меня направили – прибегают в роту: Чередниченко, вот майор – в его распоряжение. Сели в машину и поехали. Приезжаем на передовую, там летчик один на ИЛе штурмовике пошел на таран танка. А чего он пошел на таран, наверное, понял, что идет на понижение - что он падает. И он направил самолет на танк. И он ударяется об танк, а сам вылетает из кабины и падает перед танком и самолетом. А самолет горит – в нем же керосин.

И он остался живой?

Нет! Мы приезжаем на это место, он лежит в комбинезоне. Мы с офицером берем его, а он – как холодец…Все кости измельчились от такого удара сильного. Этот летчик имел авторитет в части, и мы приехали, что б его похоронить по-человечески. А то, как обычно, сапоги стягивают и в яму бросают…

Его ж, наверное, посмертно наградили?

Не знаю, мы его в мешке привезли. Его должны были раньше наградить, за то, что он проявил героизм, я так припоминаю. Этот летчик был на хорошем счету и ему, по-моему, должны были присвоить звание Героя. Но так не получилось – он разбился.

Илья Григорьевич, а что Вы знаете о националистах, бандеровцах?

Не буду врать, не скажу. Слышал о Бандере каком-то, еще про кого-то…Шухевич.

А что Вы о них слышали?

Ничего абсолютно. Только то, что нам рассказывали, что они боролись за самостийну Украину и больше ничего. А мы тогда не понимали, как это – самостийна Украина. Позже, когда война кончилась, мы знали, что они хотят отделиться от Советского Союза и сделать государство Украину.

А как Вы относились к этому?

А как я мог относиться? Я этому не верил. Я верил в советскую власть. Нам говорили, что это враги народа.

Вам рассказывали, что эти враги народа делали? Расстреливали наших солдат на Западной Украине, что было?

Ну, если кто не хотел отказываться от советской власти – их уничтожали. И ты – не украинец, так они говорили.

Скажите, Вы видели тех, кто готовился идти на передовую. Была паника, страх? Что было?

Какая там паника? Его в строй поставили и повели. Какая паника? Он не знал, куда его ведут, понимаете? Крикнули – построение и шагом марш!

А во время наступления были такие, кто боялся?

Вы понимаете, в таком положении, когда наступали, я не был. Я вам сказал, что я служил в авиации. Я наступал, когда территория была уже пустая. Нам надо было готовить самолеты, нам надо было готовить аэродром. Эта территория уже была освобождена пехотой.

Вы были под Сталинградом. Скажите, сам быт каким был? В баню регулярно ходили?

Сами мылись. В Волге купались. В Верхней Ахтубе речка – Ахтуба, и в этих речках мы купались. В то время командир взвода или роты беспокоился о солдатах, боялся, что придет проверка, а солдаты должны быть чистыми. И он старался, вы понимаете? Там дисциплина насчет этого была. И мы купались там, где была возможность. Грели воду в котлах, в которых кушать варили.

А женщины были рядом с вами?

Санитарки были, медчасть. Боевых не было, а медобслуживание… были. Санитарка, медсестра.

А после Сталинградской битвы награждали? У Вас есть награда?

Вот, что на мне – это все (показывает на левую грудь, на которой висят юбилейные малозначительные награды).

Да, не густо…Вы остались живы и слава Богу! А в каком звании Вы были, рядовой?

Я войну кончал ефрейтором! Такое звание было – старший солдат, как тогда говорили.

 Скажите, а вот какие-то обереги были с собой? Иконка, крестик?

Это да. Иконки носили мы в карманах, ребята делали крестики, вешали на шею.

Верили в Бога?

Да, в Бога верили многие, крестились обязательно. Обедать садились, крестились.

А разрешали Вам это все делать?

Разрешали. Не запрещали.

И комиссары там были, комсорги?

Меньше внимания на них обращали…

А Вы не были членом партии?

Нет, в партии я не был.

А почему?

Я сейчас и не скажу, не был членом партии. Может что-то помешало, что-то не получилось…Знаю, что в попа верили, а в партию нет.

В Бога верили?

Верили, и до сих пор верую.

Вы были на фронте, а письма Вы писали домой? Или Вам писали? И что писали?

Ну, были рады, что я жив. Рассказывали, как они живут. А что еще могли они писать? Я писал, что нахожусь там-то и там-то, служу…

А фотографии у Вас есть военные?

Я все время возил, подвозил, понимаете? Это все зависело от рода войск. Нет, такого у меня нету.

Ваших друзей, которые шли рядом, много погибло?

Хоронил. А я помню сколько? Хоронили, возили.

А друзья? Были у Вас там друзья?

Были. Некоторые живыми остались и после войны мы встречались.

А из Вознесенска были?

Не было. Из самого Вознесенска у меня друзей в части не было.

А самый лучший друг, как его звали?

О, это тяжело сказать. Ну, был у меня, я его считал… Скорик Ваня – он был самый лучший друг, а потом еще впоследствии и кумом стал! Когда война кончилась, мы женились, и у меня появились дочки, я его взял за кума. Скорик Ваня, сам он из Арбузинки. Это был мой лучший друг.

Во время Сталинградской битвы Вы пленных видели?

Пленных немцев я видел, когда мы уже Волгу переходили. Немцев, румын гнали показать Москву…В соломенных лаптях, понимаете? Чуни они назывались? Шли немцы, румыны, натягивали эти шапки. Рядом проходили. Мы стояли машинами, а они проходили. А их же гнали специально, показать им Москву! Они ж хотели ее сильно увидеть…Показали.

Вы видели работу военного трибунала? Судили кого-то за что-то?

Нет, такого я не видел.

Спасибо Вам большое за беседу, за рассказ.

Э-э-э, что я вам рассказал? Извиняйте, что мог – рассказал.

 31 марта 2013 года. г. Вознесенск.